Бенни слышал, как внутри дома пульсирует музыка. Заглушённая облицованными известняком стенами и многослойным пуленепробиваемым стеклом, установленным, чтобы сорвать планы грабителей, мелодия оставалась неразличимой, зато басовый удар отбивал плотский ритм.

Парадная дверь была цельной плитой тика, вставленной в резной известняковый портал. Над ней была закреплена камера наблюдения, уставившаяся на приятелей по судьбе обвиняющим взглядом.

— Записи с камер часто хранят тридцать дней, — сказала Харпер.

— Для нашего визита, — сказал Спайк, — я излучаю электромагнитный сигнал, который отключает все камеры наблюдения.

— Да? И как ты это делаешь? — спросила Харпер.

— Представь себе длинный, непрерывный, без запаха пердёж, только не из газа, а из микроволн, которые выходят у меня из ушей.

— А если у него есть пистолет? — спросил Бенни.

— Тем веселее.

— Вообще-то Харпер и я не пуленепробиваемые.

— Я в курсе этого печального факта человеческой анатомии. Я сделаю всё, чтобы вы не оказались изрешечены пулями, заколоты, забиты до полусмерти, задушены, сожжены или раздавлены крупными падающими предметами.

Бенни не мог понять, Спайк его подкалывает или издевается. Он решил, что всё-таки первое. Поэтому не стал сам выглядеть глупо, сказав: Да, но у нас есть репродуктивные органы.

Фурнитура на двери — матовая нержавейка — была с нажимной ручкой. Замок был заперт.

— Может, просто позвоним? — сказал Бенни.

Указав на камеру, Харпер сказала:

— Когда Хэнди увидит, кто пришёл, он вряд ли откроет.

Спайк взялся за дело. Тик треснул, словно это была бальза. Болты со шлицами сорвали резьбу, выскочили из отверстий и, звеня, запрыгали по каменным плитам двора. Защёлка и накладка — вместе с цилиндром, личинкой и скважиной — были выдраны из двери.

— После того как я закончу с мистером Дюроком, он ничего о нас не вспомнит. Такие мелочи, как это, будут ставить его в тупик и годами держать в напряжении, — сказал Спайк, рассматривая искорёженный металл.

Он уронил врезной замок на крыльцо.

Дверь распахнулась внутрь под собственным весом, и Спайк повёл их в прихожую, где, как и во всех комнатах первого уровня, пол был выложен отполированным кремовым мрамором.

Музыка, лившаяся по всей системе озвучивания дома, была громкой, но не громкость заставила Спайка скривиться и с презрением оскалиться.

— Электронная танцевальная дрянь.

Бенни бывал здесь дважды — на корпоративных вечеринках «Сёрфсайд». Оба раза этот дом его нервировал. Дизайнер интерьера верил в цвет. И в то, что его должно быть много. Потолки под медь и под серебро, и ещё под псевдомалахит. Люстры — как каскады щупалец морских тварей. Лакированные стены, блестящие абрикосом, персиком и малиной. Громадная плюшевая мебель. Приставные столики из кварцита с густыми прожилками. Огромные полотна абстрактного экспрессионизма — брызги, полосы, завитки, блоки цвета, которые швырнули, выдавили и размазали шпателем по холстам, — могли бы показаться работой психотических обезьян, дорвавшихся до широчайшей палитры акрилов, но на деле принадлежали кисти прославленного художника из Лос-Анджелеса.

Они вышли из прихожей в коридор, который уходил влево и вправо. Прямо впереди стеклянная стена просторной гостиной открывала вид на прибрежный круизер Хэнди в его месте у причала и на тёмную гавань, опоясанную мерцающими береговыми огнями.

Сжатая, повторяющаяся мелодия и долбящий ритм скрывали любые звуки, которые могли бы вывести их на человеческое присутствие. Бенни почти ожидал, что по коридору сейчас, чеканя шаг, пройдёт танцевальная шеренга путешественников во времени из поздней диско-эпохи: парни в чёрных ботинках до щиколотки и белых костюмах, рубашки распахнуты до середины груди; девушки на шпильках, в юбках с разрезами, в шёлковых блузках с глубокими вырезами и в чокерах, усыпанных стразами.

Потом музыка оборвалась. Внезапная тишина вызвала у Бенни реакцию, похожую на ту, что бывает, когда тишину вдруг разрывает визг охранной сигнализации. Он вздрогнул, резко оглянулся туда-сюда, будто его застали за кражей. Он даже — правда, лишь на миг — подумал, не рвануть ли из дома. Когда он заметил, что Харпер смотрит на него, словно оценивает, он выпрямил спину, расправил плечи и попытался придать лицу стальной прищур Клинта Иствуда.

Тишина длилась секунд шесть. Потом откуда-то справа раздался мужской смех, и дом наполнился другой танцевальной музыкой — пианино и струны, томящий саксофон, ритм не такой навязчивый, — и на куда более разумной громкости.

— Теперь это последний танец на выпускном, — пробормотал Спайк, который за восемнадцать веков, похоже, успел стать музыкальным снобом.

— Если я правильно помню планировку, смех был со стороны кухни, — сказал Бенни.

— Веди, — сказал Спайк.

Харпер удивила Бенни тем, что взяла его за руку. Он не думал, что она боится и ей нужно успокоение — не после того, как на трюк крэггла с глазным яблоком она отреагировала примерно так же, как на фокусника, вытаскивающего голубя из носового платка. На пару секунд ему пришло в голову, что её впечатлил его иствудовский прищур и потенциальная мужественность, но, разумеется, нет. Подходя ко входу в кухню, она прошептала, и загадка тут же разрешилась:

— Если Хэнди нападёт на тебя с порога, просто знай: я проходила курс по тому, как обрабатывать огнестрельные и колото-резаные раны. Я, наверное, смогу удержать тебя в живых, пока не приедет скорая.

— Приятно знать, — сказал он.

Огромная кухня имела всё, что и должна иметь кухня класса люкс, а потом — всё это ещё раз: четыре холодильника-морозильника Sub-Zero, две микроволновки, четыре обычные духовки, два острова, и в каждом — отдельная мойка для овощей, плюс ещё две больших мойки в других местах, две жарочные поверхности, два гриля, два вока, два ледогенератора, два пресс-контейнера для мусора. Брошюра назвала бы это «кухней, оборудованной для крупных светских мероприятий». То есть если ты пригласил на званый ужин на террасе тысячу близких друзей, тебе не нужно надрываться — можно положиться на кейтеринг и провести прекрасный вечер всего-то за четверть миллиона долларов, включая вычурный десерт размером примерно в два напёрстка и хорошие, но не выдающиеся вина.

В этот раз бутылка отличного шампанского стояла в ведёрке со льдом на меньшем острове. Рядом — два фужера Lalique, в золотистой жидкости поднимались крошечные пузырьки. У Хэнди Дюрока был всего одна гостья. Он медленно танцевал с ней в просторном рабочем пространстве вокруг островов.

Точнее, они не столько танцевали, сколько тёрлись друг о друга телами, двигаясь по этому кулинарному чуду. Бенни поразила способность Хэнди безошибочно вести партнёршу по восьмёрке вокруг островов и между ними — при том, что оба они держали глаза закрытыми и соприкасались нижней частью тела так, что у любого от желания — или, точнее, похоти — мгновенно мутнеет голова.

В иных обстоятельствах это было бы забавно, даже смешно: как если бы двое хладнокровных убийц старательно убеждали себя и друг друга, будто у них романтический вечер и будто оба они ещё хранят девственность, которую вот-вот потеряют. Но сейчас это не было смешно, потому что тем, кто был не Хэнди Дюроком, оказалась Джилл Свифт. Та самая Джилл Свифт, которая всего день назад должна была стать невестой Бенни; топ-агент не «Сёрфсайда», а «Прекрасного дома»; и, судя по всему, человек, который рассматривает несчастье бывшего жениха как карьерную возможность.

Хэнди, должно быть, почувствовал неладное. Он выключил питание у собственного вращающегося таза, открыл глаза и посмотрел на Бенни с куда меньшим восторгом, чем тот, с каким он любовался у себя в кабинете моделью McLaren Speedtail в половину натуральной величины.

— Что за… — сказал он, и снова: — Что за… — так и не решив, какое третье слово лучше всего завершит вопрос.

Джилл смогла выключить свой таз и грудь только после второго «что за…». Открыв глаза, она повернула голову, чтобы увидеть Бенни. За время их ухаживания Бенни ни разу не видел, чтобы её прекрасное лицо одновременно перекашивали удивление, ярость и злобное намерение — как сейчас.

Пока бывшая не успела вспомнить строку из Тейлор Свифт или Леди Гаги, Бенни заглянул дальше в поп-музыкальную историю и процитировал строчку из «Runaround Sue» Диона.

Танцующие были так ошарашены вторжением, что в замедленной съёмке расплелись из объятий и из соприкосновений бёдер — словно шаттл отстыковывается от шлюза Международной космической станции в невесомости.

Самообладание, любезность и профессиональная приветливость крайне успешного агента по недвижимости у Джилл испарились. Сделав шаг к ним, она превратилась в ядовитую, ухмыляющуюся мегеру из плохой мыльной оперы.

— Щеночек Бенни переключился в режим сталкера. Следи за манерами, щенок. Не обмочи мне дом. И что это за бодренькая малявка-беженка из диснеевского школьного спецвыпуска?

Прежде чем Бенни успел ответить, его спутница поразила его тем, что сказала совершенно бодреньким тоном:

— Помнишь те разы, когда он занимался с тобой любовью и называл тебя Харпер? Это была я.

— А-а, — сказала Джилл, — маленькая мисс Смешная Шляпка — язык острый.

— Не горчи, — нежно попросила Харпер. — Ты потеряла единственного мужчину, который тебя когда-либо удовлетворял, но ты найдёшь другого.

Харпер сознательно нажала психологическую кнопку, о существовании которой Бенни даже не подозревал. По причинам, которых он не понимал, Джилл-красавица внезапно сама себя обезобразила и стала Злой Джилл — такой, что, встреть он её в тёмном переулке, вскрикнул бы. Её идеально вылепленное тело чуть-чуть, но при этом фундаментально перекрутилось в колючую анатомию Круэллы де Виль. Лицо окаменело, черты заострились, кровь отхлынула, будто она только что устроила пир Дракуле. Её так триггернуло, что она сказала совсем не то, что хотела сказать.

— К твоему сведению, Барби без мозгов, я удовлетворила многих мужчин, многих.

Хэнди выглядел удивлённым — но не так, как выглядят, когда получают приятный подарок, — а Джилл выглядела настолько же разъярённой, насколько и опозоренной. Она торопливо исправилась, хотя и это не донесло мысль, которую она желала донести:

— Я хочу сказать, многие мужчины удовлетворяли меня.

Бенни испытал к Джилл такую жалость, что ему захотелось её обнять и сказать, что всё будет хорошо. Но, интуитивно понимая, что она может откусить ему пальцы, он удержался.

Вместо того чтобы исправиться во второй раз и ещё глубже провалиться в оговорки, она сказала:

— Хэнди, чёрт возьми, сделай что-нибудь. Это твой дом. Что они тут делают?

На ближайшей плите на холодной конфорке стояла сковорода, как будто позже вечером Хэнди собирался что-то поджарить или приготовить фламбе из черной вишни на юбилей. Он схватил это нестандартное оружие домашней обороны, взмахнул им и сказал:

— Бенни, я не хочу причинять тебе вред. У нас всегда были такие сердечные отношения.

— До вчерашнего дня, — сказал Бенни.

— Ты был мне как сын, почти как сын… такой, какого я хотел бы, будь у меня сын, если бы я когда-нибудь стал отцом.

— Ты не хочешь быть моим отцом, — сказал Бенни. — Это опасная работа. Моего отца застрелили в спину, а отчима ударили ножом в спину.

— Не уходи во мрак, Бенни. Мы расстались по-доброму. Давай, как взрослые, признаем: то, что случилось, было вне нашего контроля. У нас столько хороших воспоминаний. Давай не запачкаем их.

С раздражённым рычанием Джилл Свифт сказала:

— Господи, да дай мне сковороду, — и по её ясному намерению было понятно, что речь не о прожарке и не о фламбировании.

С безупречным чувством момента и талантом к запоминающимся появлениям Спайк-крэггл шагнул через арку в кухню.

Это явление повисло в долгой, задумчивой тишине, прежде чем Хэнди Дюрок отреагировал так, как реагировал бы в свои молодые годы — сёрфером и спасателем. Он тепло улыбнулся великану и показал ему «мир» двумя пальцами.

— Чувак. Как оно?

Бенни сказал:

— Это наш друг, мистер Спайк, — потому что, возможно, слово крэггл было закрытой информацией. — Он не адвокат и вообще не из тех, кто разводит суды. Тебе не нужно бояться, что тут кто-то кого-то собирается засудить. Нам просто нужно лучше понять, почему мою карьеру уничтожили.

Хэнди вернул сковороду на плиту.

— Круто. Мир был бы лучше, если бы мы все пытались понимать друг друга.

— Куда вы теперь ходите, — ядовито спросила Джилл, — когда вам нужен мужчина для такой работы?

Она подняла сковороду.

Спайк погрозил ей огромным пальцем.

— Вам это не поможет, мисс Свифт, — пророкотал он.

— Ты здоровенный сукин сын, — сказала она, — но ты меня не пугаешь. А теперь убирайтесь отсюда. Все.

Вытянув руку во всю длину и повернув ладонь к Джилл жестом «говори с рукой», Спайк произнёс что-то, что могло быть латынью — или ещё более древним языком. Для Бенни, в его взвинченном, стрессовом состоянии, поток слов звучал примерно как: «Воп боп а лу боп а лоп бом бом», но он не стал бы клясться в этом, если бы вечер закончился допросом в полиции.

Из раскрытой ладони Спайка вырвались пульсы янтарного света, плеснули в лицо Джилл Свифт, образовали два водоворота и утекли ей в глаза.

Лицо, перекошенное яростью, рот приоткрыт, словно из мозга к голосовым связкам уже мчатся новые ругательства, — Джилл была брошена в стазис. Она стояла неподвижно, как Статуя Свободы, только вместо факела свободы держала поднятую сковороду. Она была в том же состоянии, что и Роберт Джерико, который всё ещё застыл с пистолетом в гараже дома в Корона-дель-Мар. Когда её выпустят из этого заклятия, она не вспомнит ничего из случившегося — включая то, как опозорилась, — и это было единственное, что давало Бенни надежду на будущее человечества.

Отступив на шаг от великана и на шаг в сторону от Джилл, Хэнди сказал:

— Меня реально вынесло.

— Она просто в стазисе, — сказал Бенни. — Он вывел её из игры. Она дышит. С ней будет всё в порядке, когда Спайк её отпустит.

— Она всё равно останется коварной сучкой, — сказала Харпер, — но ей ничего не сделали. Ты можешь доверять Спайку. Я доверяю, а я неплохо разбираюсь в людях.

Страх отмотал психику риэлтора на тридцать пять лет назад — в те времена, когда он был подростком-громметом, юным сёрфером, у которого ещё не хватало волос, чтобы лезть на самые большие волны.

— Только не делай из меня эскимо, чувак.

Спайк подошёл к выведенной из игры женщине, вынул сковороду из её руки и обратился к Хэнди:

— Назови животное.

— Что?

— Назови животное, любое. Животное, которое тебе нравится.

Хэнди выглядел так, будто его попросили назвать часть тела, без которой он согласен обойтись.

— Не делай мне больно.

— Расслабься, бро. Просто назови животное.

— Белка, — сказал Хэнди. — Мне нравятся белки.

Большие руки крэггла были поразительно ловкими, двигались слишком быстро, чтобы Бенни успевал следить за всеми тонкостями его искусства. Он щипал, закладывал складки, загибал металл, складывал — с минуту, — и сковорода при этом издавала поток мучительных звуков. Когда он закончил, она превратилась в произведение металлического оригами.

— Белка, — сказал он, и это действительно оказался очаровательный чугунный грызун, хотя хвост у него получился не слишком убедительно пушистым.

— Дружеский дар от меня тебе, мистер Дюрок.

Он поставил своё творение на остров рядом с серебряным ведёрком со льдом, в котором остывало шампанское.

Хэнди смотрел на неё — безмолвный, дрожащий.

— Нам нужно всего несколько минут твоего драгоценного времени, — пророкотал Спайк. — Несколько ответов. Дай нам немного сотрудничества, будь паинькой — и мы уйдём, оставив тебя танцевать всю ночь напролёт.