В свой первый день в Академии Брайарбуш тринадцатилетнего Бенни проводили в комнату, которую он делил с другим учеником, в Доме Фелтхаммер — одном из двух общежитий, которые вместе с другими зданиями образовывали квадрат внутреннего двора. Вторым общежитием был Дом Кентвисл. Во всех начинаниях — от спорта до академических достижений — мальчишки из Кентвисла соперничали с мальчишками из Фелтхаммера. Наставник Дома Фелтхаммер, мистер Дрю Драдж, представил Бенни его соседу по комнате, четырнадцатилетнему Юргену Спиру, и велел им пожать друг другу руки, а затем продекламировать гимн Брайарбуша и следом священную клятву верности Дому Фелтхаммер. Юрген Спир знал и гимн, и клятву наизусть, а Бенни пришлось читать их по карточке, которую дал мастер Драдж. Когда церемония завершилась, Драдж распорядился, чтобы мальчики рассказали друг другу о себе, и оставил их одних.

Просторная комната имела собственную ванную и два шкафа. В ней стояли две кровати, два стола со стульями, два кожаных кресла с пуфиками для ног, два небольших стула для посетителей и книжный стеллаж на четыре полки, установленный поверх маленького холодильника под столешницу.

Восседая в своём кресле прямо напротив кресла Бенни, Юрген Спир производил впечатление будущего капитана злой космической эскадры — такого, что выжидает, пока подрастёт достаточно, чтобы командовать звездой смерти и уничтожать целые планеты. Он был бледен, а чёрные волосы зачёсаны назад и зализаны Vitalis или другим маслом для укладки. Ногти у него были подпилены в острые кончики — напоминали когти одичавшей кошки. В его рыжевато-карих глазах было достаточно бордового пигмента, чтобы это нервировало, а взгляд был так же неприятен, как дула двух пистолетов.

Хотя Бенни был примерно того же роста, что и его сосед, и сложён спортивнее, он чувствовал себя проглоченным своим креслом, тогда как Спир, казалось, заполнял — доминировал — в точно таком же кресле. Торшер рядом с Бенни отбрасывал на него конус жёсткого белого света. Лампу рядом с другим мальчиком приглушили так, что она купала его в янтарном сиянии, собирая мягкие тени в глазницах и одновременно вызывая жутковатый отблеск в этих бордово-карих глазах — будто специалист по киношному свету потратил несколько часов, доводя сцену до совершенства. Оба окна были закрыты жалюзи, и по углам скапливалась темнота — как бесы, сбившиеся кучкой с дурными намерениями.

Хотя мастер Драдж велел им познакомиться, несколько минут ни один из них не произносил ни слова. Молчание Бенни было следствием слишком богатого странностями жизненного опыта: его страннометр был настроен так точно, что стрелку с самого рукопожатия с соседом прибило к крайнему делению шкалы — КРАЙНЕ ЖУТКО. Холодная сдержанность Юргена Спира подсказывала, что он понимает, как пользоваться силой молчания, чтобы делать людям не по себе и управлять ими.

Когда Спир наконец заговорил, его голос был мягок и теперь окрашен дружеской ноткой — и всё же Бенни представилось, как сворачивается кольцами змея.

— В тебе есть что-то особенное, Бен. Я вижу — что-то особенное. Ты такой спокойный. Собранный.

— Я просто обычный пацан, — сказал Бенни.

Улыбка Спира была заговорщической, словно их связывала общая тайна.

— Ты трезвомыслящий и центрированный. Наставники здесь хотят, чтобы мы оставили позади всё детское, чтобы мы были трезвомыслящими и центрированными. У нас есть занятия по центрированности.

Бенни пожал плечами.

— Забавнее всего, — сказал Спир, — что наставники сами все с мутной головой. Профессура из дураков и неудачников… и похуже.

— Миссис Бэйнберри-Смит кажется очень милой, — сказал Бенни.

— Жучиха.

— Энтомолог.

— Её укусил экзотический паук.

Бенни снова пожал плечами.

— Печенье у неё вкусное.

— То, что пахнет грибами, или то, что пахнет луком, или то, что пахнет мокрой собачьей шерстью?

— Грибами, — сказал Бенни. — Но вкусное.

Спир подался вперёд в своём кресле и вышел из света; его светящиеся глаза потонули в глазницах. Он сказал:

— Никогда, никогда, никогда не ешь её печенье.

— Почему? Я люблю печенье.

— Она ведёт курс для десятого класса по истории Италии пятнадцатого века.

— Ну да. Она мне сказала. И что?

— Борджиа.

— Что?

— Борджиа. Екатерина Медичи. Век отравителей. Богатые, короли, травят своих же, травят кардиналов и принцесс. Все знают, что миссис Бэйнберри-Смит одержима ядами и отравителями… и ядовитыми насекомыми.

Бенни обдумал намёк мальчика — но без особой серьёзности. Миссис Бэйнберри-Смит была жутковата лишь самую малость по сравнению с Юргеном Спиром.

— В Брайарбуше многие умирают от отравления?

Спир откинулся назад, снова попав в свет торшера, и его светящиеся глаза опять проявились, точно кисло вспыхнув.

— Нет. Убийство — это не про директора и его жену. Они не хотят нас убивать. Они хотят нас изменить.

— Изменить — как?

— Я не знаю как, но я выясню. — Он закрыл глаза и отметил свою паузу серией глубоких вдохов и выдохов. Потом снова сосредоточился на Бенни. — Я верю, что ты в здравом уме, Бен Кэтспо. Я рассчитываю на то, что ты в здравом уме. Ты в здравом уме?

— Ну… вроде да. Да. Я почти уверен.

Спир постучал пальцем по груди.

— Я тоже в здравом уме. В Брайарбуше осталось не так много мальчишек в здравом уме. Большинство уже изменили.

— Жуть, — сказал Бенни.

— Да. Жуть как. Но нас не изменят, Бен. — Он съехал на край кресла, распластал ладони по подушке сиденья; всё тело напряглось, голова выдвинулась вперёд. — Мы будем присматривать друг за другом. Если я замечу малейший признак, что ты меняешься, я тебе скажу. Ты сделай то же для меня. Обещай, что сделаешь то же для меня. При малейшем признаке.

— Я сделаю то же для тебя, — пообещал Бенни, потому что в этот момент Юрген Спир напоминал тарантула, готовящегося прыгнуть. Тарантулы могли прыгать на пять футов. Спир выглядел так, словно мог рвануть с кресла на пуфик и оттуда швырнуть себя в воздух на Бенни — и точно не с благими намерениями. — Но что… что будет выглядеть как признак?

Во время следующей паузы Спир сидел, изогнув руки так, что пальцы походили на когти на подлокотниках кресла; остроконечные ногти вдавливали кожу, но ещё не протыкали её. Нижняя губа была полностью втянута в рот, глаза сузились до щёлок. Как раз когда Бенни собрался повторить вопрос, Спир сказал:

— Признак будет такой, как с Прескоттом Гэлсбери.

— А кто такой Прескотт Гэлсбери?

— Мой сосед по комнате до тебя. Ему было четырнадцать, когда… началось.

— Что с ним случилось?

— Началось с одной его лунулы.

— Что такое лунула?

— Светлый полумесяц у основания ногтя. За неделю все его лунулы стали синими. Медсестра Стиллхант — она заведует лазаретом — сказала, что это аллергическая реакция на жидкое мыло в наших душевых. Но она дура и лгунья и… что-то ещё.

— Что — «что-то ещё»? — спросил Бенни.

Спир снова подался вперёд, вышел из света; в его глазницах легли тени.

— Какая-то штука. Бог знает какая. У Гэлсбери перестали быть синие ногти после того, как его поймали за тем, что он ел муравьёв, и посадили под постоянный надзор.

— Муравьёв? Насекомых? Он ел муравьёв?

— У него была банка мёда, — сказал Спир. — Он уносил её на луга, где его никто не видел, где были муравейники. Обмазывал суповую ложку мёдом, заманивал на неё муравьёв — и ел. Ложка за ложкой. Муравьи богаты муравьиной кислотой. Говорили, что именно эта муравьиная кислота и сделала его лунулы синими.

Юрген Спир, конечно, мог быть мистификатором — или даже патологическим лжецом. Однако, несмотря на его пугающий вид, уязвимость, которую он излучал, казалась подлинной.

Страх соседа был настоящим — и заразительным, так что по спине Бенни пополз многоножковый холодок.

— Почему он ел муравьёв?

— Он не знал. Его просто тянуло. Это было то, что он обязан делать — иначе сойдёт с ума. Так он мне и сказал: «Если бы я не ел их, когда накатывало, я бы свихнулся».

— А где он сейчас? — спросил Бенни.

Спир встал, подошёл к одному из окон и замер, глядя на плиссированную штору, словно мог видеть сквозь неё то, что было снаружи. Вместо ответа он сказал:

— Прескотт Гэлсбери считал, что миссис Бэйнберри-Смит — просто огонь. Он фантазировал о том, как он с ней трахается. Ты знаешь, что это значит?

Лицо Бенни потеплело.

— Мне тринадцать. Уже не двенадцать. Но ты сказал, что Гэлсбери было четырнадцать — для неё он просто мальчишка.

— Когда вывесили список вариантов общественных работ, Гэлсбери записался помогать миссис Бэйнберри-Смит.

— Варианты общественных работ?

— Наш успех в Брайарбуше зависит от волонтёрства, на которое нас загоняют. Гэлсбери записался помогать в её лаборатории.

— У неё есть лаборатория?

— За домом директора.

— И что она там делает?

— Изучает насекомых.

— Я думал, она бросила это после укуса паука.

— Она бросила джунгли. А теперь изучает насекомых в безопасности лаборатории.

Бенни вспомнил люситовые коробки с крупными экзотическими мёртвыми насекомыми на полках в гостиной у директора. Его не радовала мысль о том, что подобные экземпляры могут ползать в лаборатории миссис Бэйнберри-Смит — пусть даже и в надёжных контейнерах.

У окна Юрген Спир одним пальцем отодвинул плиссированную штору ровно настолько, чтобы посмотреть одним глазом на футбольное поле позади Дома Фелтхаммер. За полем лежал первобытный вечнозелёный лес, который даже в самый яркий день стоял в вечных сумерках — царство трансильванской тайны. И в самом деле: высокие места академии и прилегающие луга со всех сторон окружал лес — такой густой и глубокий, что казалось, он сползает по круто уходящим вниз стенам бездны.

После задумчивой паузы Бенни сказал:

— А что она делает с насекомыми в своей лаборатории?

— Никто не знает, — сказал Юрген Спир.

— Но Гэлсбери ей помогал. В чём именно?

— Он не рассказывал. Она взяла с него слово молчать. Он говорил: если выдержит клятву молчания, она в конце концов позволит ему с ней переспать.

— Она такая красивая, и она жена директора. Гэлсбери четырнадцать, и… что? Он бредит?

Спир перешёл ко второму окну и уставился на эту штору.

— Гэлсбери сказал, что должен доказать, что умеет хранить тайну, три месяца. Она пообещала: «Когда я тебе доверюсь, я буду с тобой спать раз в месяц, мой хорошенький мальчик».

— «Хорошенький мальчик»? — фыркнул Бенни. — Кто так разговаривает?

— Может, молоденькие жёны директоров. Но Гэлсбери настолько далёк от «хорошенького», насколько далёко в словаре слово жопа от слова ягодицы.

— Значит, он это выдумал.

Одним пальцем Спир чуть отодвинул штору и снова посмотрел на поле, под другим углом.

— Он помогал ей меньше месяца, прежде чем его лунулы стали синими. Он проводил в лаборатории по два часа в день больше двух месяцев, когда его поймали за тем, что он ел муравьёв.

Бенни повторил вопрос, на который так и не получил ответа:

— Где он сейчас?

— Якобы его исключили и отправили домой пять недель назад.

— Якобы?

Спир отвернулся от окна и скрестил руки на груди: правая ладонь легла на левое плечо, левая — на правое, словно он отгораживался от ожидаемого тяжёлого удара в грудь.

— Две недели назад, перед ужином, один ученик, Менгисту Гидада, гулял по лугу за лабораторией миссис Бэйнберри-Смит, нёс книгу и заучивал стихотворение Уильяма Батлера Йейтса. Он увидел лицо в окне — в юго-западном углу здания. Это был Прескотт Гэлсбери, которого к тому времени якобы уже исключили. В ту ночь Менгисту не мог уснуть. Он убедил себя, что Гэлсбери пытался позвать на помощь. На следующее утро, когда он вернулся на луг, окно было заколочено изнутри. Он рассказал только мне одному, потому что боится, что его отправят домой, где отец разжалует его из первого сына в последнего — и отрежет кое-что поважнее, чем волосы Менгисту.

— Ты хочешь сказать, Гэлсбери держат как пленника?

— Менгисту — один из тех, кто в здравом уме, и он не врёт.

— Но на ближайшие каникулы, когда Гэлсбери поедет домой, он всё расскажет родителям.

— В Брайарбуше на каникулы не закрывают. Если родители говорят, что ты должен ехать домой, — ты едешь. Но многих, как Гэлсбери, отправили сюда, потому что они были проблемными детьми и должны были жить здесь постоянно, чтобы их… реабилитировали.

От этого слова Бенни пробрала дрожь.

— Реабилитировали.

Спир прошептал:

— Я бы сказал: изменили.

— Ты был проблемным ребёнком?

— Я так не думал, — сказал Спир. — Но я здесь уже три года и ни разу не был дома на каникулах. И с родителями не говорил. Нам не разрешают ни мобильники, ни компьютеры с выходом в интернет.

Его поза — руки скрещены на груди, ладони вцепились в плечи — выглядела отчаянно оборонительной, будто он обнимал себя сам, потому что его никто никогда не обнимал. Он был настолько жалок, что Бенни захотел сказать что-нибудь, чтобы ему стало хоть чуть-чуть легче. Всё, что приходило в голову, казалось глупым. Вместо этого он выразил сочувствие:

— Мне жаль Гэлсбери. Он был твоим другом.

В тенях Спир выглядел старше четырнадцати — словно каждый его год в Брайарбуше стирал его, как десятилетие.

— Гэлсбери никому не друг, кроме самого себя. Его не отправляли сюда, чтобы изменить. Он уже был таким, каким они хотят, чтобы мы стали. Его отправили сюда, чтобы довести до совершенства. Когда они закончат делать с ним то, что делают, он вернётся. Может, станет старостой Дома Фелтхаммер — будет следить, чтобы мы выполняли наказания, которые назначает мастер Драдж. Спустя годы, может, станет лучшим выпускником. Однажды — губернатором или сенатором. Или главой хедж-фонда. Неважно. Я не переживаю за Гэлсбери. Я его боюсь. И боюсь, что рано или поздно меня сделают таким же.

Он опустил руки и снова сел в кресло. Бенни тоже вернулся в своё кресло. Они молчали уже иначе, чем прежде, глядя друг на друга, пока Юрген не сказал:

— А ты поедешь домой на каникулы?

Только тогда Бенни понял, что не знает: Академия Брайарбуш — это просто школа-пансион на учебные сезоны или теперь это его дом. Мать и отчим путешествовали по самым дальним уголкам мира следующий год — а может, и годы. Не было причины ехать домой в Беверли-Хиллз на День благодарения к Редьярду и Салли Бромли, где дворецкий плакал бы по неизвестной причине, а его жена пела бы мрачные кельтские баллады ядовитым голосом. Другой выбор — провести каникулы в Аду у бабушки Козимы и терпеть её попытки вогнать его в такую депрессию, чтобы он покончил с собой.

Очевидно, лицо Бенни слишком откровенно отражало ход его мыслей: Юргену не требовалось слышать ответ.

— Мне жаль тебя, Бен. Жаль тебя — но я рад за себя. Мы оба в здравом уме, и мы будем держать друг друга в здравом уме, и пока мы избегаем того, чтобы нас изменили, мы ещё и повеселимся.

Юрген не походил на мальчишку, который умеет веселиться, но, может быть, ему просто редко выпадал шанс.

Бенни нашёл реостат на проводе лампы рядом со своим креслом и убавил свет так, чтобы он совпал с мрачноватым сиянием лампы соседа.

После ещё одной паузы Юрген сказал:

— Можно я кое-что посоветую?

— Давай, — сказал Бенни.

— Большинство мальчишек в этой школе одного типа, а остальных лепят под их тип. Я не знаю, как они понимают, что мы не такие — по чутью или нюхом, — но они понимают. Мы во враждебной среде. Понимаешь?

— Понимаю.

— Мой совет: выработай колючий образ — будто ты с приветом. У меня есть острые ногти, зализанные волосы, молчание. Я часто пристально смотрю на людей пять-десять минут. Иногда выражаю восхищение Сатаной. Эти парни будут тебя прессовать, если не подумают, что ты нестабилен. В конце концов они все трусы. Они будут обходить тебя стороной, если ты дашь им хоть какой-то повод.

Оценка Юргена Спира у Бенни за неполный час изменилась радикально.

— В столовой, когда дают мясо… что, если я прижму его вилкой и буду пристально на него смотреть, а потом спокойно буду тыкать его ножом раз сорок-пятьдесят вместо того, чтобы резать, тыкать так сильно, что иногда ломаю тарелку?

Улыбнувшись, Юрген сказал:

— Для начала сойдёт.