Бабушка Джана Гаспарелли когда-то была стройной черноглазой красавицей с шелковистыми чёрными волосами; теперь же, в восемьдесят девять, она — настоящая кадка, с бюстом, который время превратило во внушительную полку, удобную опору для скрещённых на груди рук. Её глаза — чёрные оливки в хорошо вымешанном тесте лица, а волосы не белые, как можно было бы ожидать, а местами бледно-жёлтые, с проседью, словно она моет их мочой, а напоследок присыпает сажей из пульверизатора. Из всего, чего не увидишь на фотографиях шестидесятилетней давности, сильнее всего поражают её руки: тогда они были тонкими, женственными, а теперь — и уже десятилетиями — такие, что впору портовому грузчику, будто большую часть жизни она тайком от всех тягала штангу у себя в спальне. В наши дни большинство бабушек носят розовые спортивные костюмы или что-то в этом роде, но бабушка Джана упрямо ходит в домашних платьях, словно на дворе всё ещё 1955 год, — хотя где она находит достойные наряды фасонов той ушедшей эпохи, да ещё своего размера, загадка не меньшая, чем происхождение Стоунхенджа.

Она — бабушка Роберта Зенона по материнской линии, и он обязан ей всем. Сорок один год назад, когда ему было всего пять, его мать, Паломита, умерла от передозировки героина. Поскольку Паломита утверждала, что отца звали Аристотель Зенон, именно эту фамилию она и навесила на сына. Никому так и не удалось найти такого Аристотеля, который согласился бы — или отказался бы — признать, что Бобби его отпрыск. Бабушка Гаспарелли без единой жалобы взяла мальчика к себе. Ей тогда было сорок восемь, и уже пять лет как она овдовела.

Своего деда по матери, Нино, Бобби Зенон не знал. Хотя Нино был на четырнадцать лет старше жены, умер он всё равно рано — в пятьдесят семь, в разборке с деловым соперником, которого бабушка Джана никогда не называла по имени, а только то «этот чёртов еврей», то «этот чёртов латинос», то «этот чёртов поляк». Какой бы национальности ни был конкурент Нино, времена менялись; мелкий мафиозо уже не мог рассчитывать на силовиков, которые служили семьям в больших городах. Но за тридцать лет в роли капо, державшего криминальные дела в шести или семи приозёрных городках, он всё же успел оставить жене достаточно денег, чтобы она ни в чём не нуждалась.

Бабушка Джана всю жизнь прожила в этом городе и в этом красивом доме с видом на озеро — с тех самых пор, как вышла замуж. Три молодые женщины у неё в прислуге убирают дом, ходят по магазинам и возят Джану, куда ей вздумается.

— Они меня обожают, Бобби, правда обожают, хоть эти сучки и обкрадывают меня почём зря. А что старухе делать? Уж лучше маленькие воры, которых знаешь, чем большие, которых не знаешь. У молодых нынче никакой чести.

В тот вечер Бобби и его бабушка одни в доме, ужинают на кухне. Готовит она великолепно, и красное вино превосходное. Начинают с acquacotta — тосканского крестьянского супа с капустой и фасолью. Есть ещё фокачча с луком, по-генуэзски.

С супом приходят семейные новости.

— Твой дядя Витторио — ему семьдесят шесть — только что взял пятую жену. Ей тридцать четыре. Я люблю брата больше жизни, но мы с тобой оба знаем: он мог бы куда большего добиться, если бы не принимал каждое решение своим хером.

— Твоя кузина Камилла такая дура, что можно подумать, будто какого-то французского младенца по ошибке подложили в итальянскую колыбель. Вся сияет: её младший мальчик, мол, станет священником. Нет, священники нам нужны — и венчать, и быстренько молитвами через Чистилище проводить, — но какая сумасшедшая сука захочет такого в семье?

— У твоего кузена Поли рак простаты. Кто бы мог подумать, что он вообще настолько мужик, чтобы у него простата была.

После супа она подаёт запечённую поленту с соусом болоньезе, и Бобби совершенно искренне рассыпается в похвалах, а потом говорит:

— Нонна, всё, что ты тогда для меня сделала, чтобы я поступил в Гарвард, сейчас вот-вот окупится по-крупному.

— В Гарвард ты сам себя затащил своими оценками, dolce bambino. Я только напихала денег в штаны этим ублюдкам из приёмной комиссии, из голубой крови, чтобы они поверили, будто твоя семья приехала сюда с самыми сраными пилигримами.

— Ну, диплом Гарварда здорово смазал мне дорогу в ФБР.

— Твой нонно в гробу бы перевернулся, доживи он до того дня, как ты переметнулся на сторону закона.

— И всё же я правильно сделал, что через шесть лет ушёл в ЦРУ.

— По крайней мере, это вытащило тебя из правоохранителей, да упокоит Господь душу твоего нонно. А когда ты пошёл в ISA, вот тогда он бы гордился тобой так же, как когда-то своим отцом за дружбу с Муссолини.

Примерно тогда, когда Бобби подписался на работу в ISA, бабушка рассказала ему о своей уверенности, что правительство ведёт какой-то странный проект на острове Рингрок, который она видит из разных комнат своего дома с видом на озеро. Подозрительность у неё в крови, а ещё у неё почти сверхъестественный дар — чуять, когда люди из кожи вон лезут, лишь бы скрыть свои настоящие намерения. Бобби отнёсся к её словам всерьёз. За несколько лет он задействовал связи в ЦРУ и использовал своё положение в ISA, чтобы собрать слухи о Рингроке и превратить слухи в факты. После долгих манёвров в прошлом году он стал начальником службы безопасности проекта на Рингроке.

— У меня всё в руках, Нонна: самая большая история века — да что там, любого века, — и я могу выжать из неё огромную выгоду.

— Рассказывай.

— Инопланетянин. И не из какой-нибудь вшивой страны третьего мира, а с другой планеты.

Он выкладывает ей всё: что у него на флешках все записи по проекту, — и она слушает, затаив дыхание.

— Dolce bambino, мне не терпится услышать, как ты пустишь эту информацию в дело и сорвёшь самый большой куш. Но сначала я поставлю на стол баранину.

Баранина у неё — обжаренная на сковороде с ягодами можжевельника, поданная с дроблёным перцем и спаржей.

Пока они отдают должное лакомству на тарелках, Бобби говорит:

— Эксперименты, которые они ставят на Рингроке, опасны так, что умом не объять. Это безумие, работа невыносимых людей, которые считают, что ошибаться не могут. И вот что самое вкусное: год за годом президент лично следил, чтобы на проект шли всё большие суммы по закрытым статьям бюджета — миллиарды!

Бабушка Джана хмурится.

— Какой ещё президент?

— Соединённых Штатов. Он же...

— Дурак.

— Да.

— Но наш дурак.

— Ты же даже не голосуешь.

— И без меня украдут.

— Вот в чём дело, Нонна. После всего, что правительство натворило в последние годы, люди будут в ужасе, когда узнают, на какие безумные риски они идут с этим Молохом. В настоящем ужасе. У меня есть видео. После него вся ковидная истерия нескольких лет назад покажется ерундой. Это взорвёт нынешнюю администрацию. Если я дождусь, пока другая партия выдвинет кандидата, и потом приду с этим к нему или к ней — как ты думаешь, кто станет директором ISA после выборов в ноябре?

Улыбка бабушки Джаны от удивления и восторга так широка, что кусочек баранины выпадает у неё изо рта. Она хлопает пухлыми ладонями и объявляет:

— Ты! Ты станешь директором тайной полиции.

— Полутайной. Люди знают, что мы существуем, но не знают, чем занимаемся.

— Бобби, когда ты сядешь в это кресло, на этот трон, ты узнаешь все их секреты, всё про всех этих ублюдков, даже про президента, и тогда ты будешь ими владеть.

— И всё благодаря тебе, — говорит Бобби. — Всему, что ты для меня сделала, всему, чему научила.

— Я sopraffatta, — говорит она и промакивает глаза салфеткой, будто вообще способна плакать.

Позже, после салата, за десертом из пудинга из чёрного винограда и пончиков из рикотты, она говорит:

— Пообещай мне, dolce bambino.

— Что именно пообещать, Нонна?

— Когда узнаешь все секреты — правь железной рукой.

— Так и будет. Не сомневайся.

— Железной рукой, а не как какой-нибудь гарвардский маменькин сынок.

— Гарвардские мальчики — ещё те хищники, Нонна. Бессердечные, в спину бьют только так. И женщины тоже.

— Но внутри они всё равно слабые, — говорит она. — Не будь слабым.

— Обещаю, не буду.

— Ломай этих ублюдков, сладкий, гни их под свою волю.

Он разливает по стопкам граппу, они чокаются, и она снова промакивает сухие глаза, чтобы он видел: сердце у неё переполнено.