После пятнадцати напряжённых минут взаимных откровений девочка больше не может усидеть на месте. Она встаёт, ходит по кухне, держа кружку с кофе обеими руками, словно ей нужно не столько кофе, сколько тепло.

Оставаясь на стуле, Майкл Дж. поворачивает голову и следит за Либби, куда бы та ни пошла.

— С «дыней», с артефактом, одновременно работали только двое учёных.

— Чтобы ограничить риск, — предполагает Кэти.

— Ага. Когда они выходили из лаборатории, то проходили четыре полных погружения в противомикробные и противогрибковые растворы, потом подвергались длинноволновому излучению — что бы это ни было. В большой карантинный бокс со стеклянными стенами они не заходили, но всё равно носили маски и дышали воздухом из баллонов, чтобы экзогенные микробы не вырвались из лаборатории.

— Экзогенные? — спрашивает Кэти.

— Не местные, не с Земли. В общем, когда они поняли, что «корка» толщиной шесть дюймов, решили вскрыть её, добраться до внутренностей «дыни».

— Чем?

— Алмазными бурами, лазерами. Не знаю чем ещё. Ничего не помогало. А потом, спустя все эти месяцы, в ней просто появилась дырка.

— Дырка. Появилась как? — спрашивает Кэти.

— Сама открылась — от размера меньше булавочного прокола до примерно дюйма в диаметре, — и оттуда вылезло что-то вроде червя.

— Вроде?

— На самом деле не червь. Потом они назвали это «аморфной тканью» — как живая глина, дюймов восемнадцать длиной, готовая… ну, к чему угодно. Оно свернулось, как змея, и ждало.

— Чего ждало?

— Наверное, пока эти умники с большими мозгами что-нибудь сделают.

— И что они сделали?

Либби стоит, глядя на лиса сверху вниз, а Майкл Дж. выдерживает её взгляд.

— Всё висит на волоске, — тихо говорит она.

— Что они сделали? — настаивает Кэти.

Снова начиная ходить, Либби говорит:

— Через передаточный шлюз они запустили в карантинный бокс крысу. «Червь» превратился во что-то такое, что до усрачки напугало всех, — во что-то, чего они раньше не видели и больше никогда не хотели бы видеть. На ноутбуке Роли не было видео, хотя в основных файлах проекта оно наверняка есть. Потом эту штуку назвали «Тератизм Один», то есть монстр номер один. Она бросилась на крысу и соединилась с ней.

— Соединилась?

— Так быстро, что они едва успели понять, что происходит: «Тератизм Один» просто втёк в крысу. Минуту или две это была просто крыса, а потом тератизм и крыса превратились во что-то гибридное — немного похожее на каждого из них и ещё более омерзительное.

— Они должны были сразу залить этот чёртов карантинный бокс цианистым газом или самой сильной азотной кислотой, чем угодно.

— Не были готовы. Гибрид впал в бешенство, несколько минут бился в стены из пуленепробиваемого стекла, а потом метнулся обратно к «дыне» — которая на самом деле просто оболочка, — снова стал как червь, вполз в отверстие, чтобы воссоединиться с материнской массой, и дырка закрылась.

— И после этого они ещё шесть лет не сворачивали проект?

— Шок быстро прошёл. Возможности их взбудоражили.

— Взбудоражили? Да они должны были в ужасе обделаться.

— Некоторые и были в ужасе. Через год новых экспериментов четверо исследователей потребовали закрыть проект и уничтожить Молоха.

— Молоха?

— Это демон или бог, который пожирал детей. Им показалось, что это для этой штуки крутое название.

— Крутое? Господи Иисусе, этим учёным что, по тринадцать лет?

— Роли хотел назвать его Протеем…

— Классический миф. Морской бог, который умел менять облик.

— На Рингроке его зовут Молохом. Если там вообще ещё кто-то жив.