Свирепый ветер взбаламучивает озеро, и маленькая лодка так тяжело бьёт по короткой волне, что Либби сжимает челюсти, чтобы не прикусить язык до крови. Никогда прежде она не выходила на воду в такую грубую погоду и в такой сбивающей с толку темноте. Она работает газом, подбирая идеальную скорость. Стоит слишком сбросить ход — лодка начинает клевать носом на невысоких валах, порой так резко соскальзывая вниз, что появляется риск зачерпнуть воды. Один раз она, наоборот, даёт слишком большой ход, и судёнышко шлёпает по волнам, подбрасывая её на кормовом сиденье; на миг отрываясь от воды, оно влетает в межволнье и так резко кренится, что чёрная вода плещет через левый борт. Никогда ещё левая рука не ныла у неё так сильно от усилия удерживать румпель по курсу.

Когда светящиеся окна дома в Оук-Хейвене остаются у неё за спиной, они подтверждают, что она идёт на северо-северо-запад, к Лестнице Иакова, но дождливая ночь смывает их быстрее, чем она ожидала. Вскоре они исчезают совсем, а впереди по-прежнему не видно ни единого огня. Дом на Лестнице Иакова невелик; окон в нём мало, и они маленькие. Когда тьма смыкается вокруг неё, Либби подаётся вперёд, щурится, пытаясь усилием воли вызвать хотя бы слабейший огонёк лампы на острове, который, как она всё ещё уверена, находится прямо по курсу. Каждая яркая, но мимолётная вспышка бури ничего полезного не показывает, прежде чем небо снова складывает свой свет.

Воображение, подпитанное всеми прочитанными книгами, помогало ей сохранить рассудок все эти семь лет в Оук-Хейвене, но теперь оно её мучает. Она вспоминает золотой день вчерашнего дня, когда вертолёты сбрасывали глубинные бомбы в воду у Рингрока, когда Франческа позвонила, чтобы заверить Сару: ничего не случилось, беспрецедентная акция — часть запланированного эксперимента, и они с Роли останутся ночевать в лаборатории, как иногда бывало. Тогда слова про «эксперимент» показались полуправдой; день спустя уже нет сомнений: это была бесстыдная ложь. Что было в озере такого, что это нужно было уничтожить? Что могло уцелеть после глубинных бомб? Даже в хорошую погоду эта лодка сидит в воде низко. Сейчас её то швыряет носом, то валит на борт. Вода поднимается то у носа, то у кормы, то слева, то справа. Она уже почти ждёт, что в чёрной воде всплывёт какой-нибудь бесконечно странный, светящийся пловец, зацепится одной страшной рукой за борт, потом другой, опрокинет эту лодчонку и вывалит её в воду — или вползёт внутрь во всей своей омерзительной неистовости.

То, что ни Франческа, ни Роли не предупредили Сару бежать с дочерью на материк, либо подтверждает их нарциссизм и высокомерие, либо недвусмысленно показывает, что они были неспособны к той любви, которую родитель должен испытывать к ребёнку. Или и то и другое сразу. Должно быть, они были так уверены в собственной гениальности и в своей способности справиться с любым кризисом, что не могли вообразить, будто облажаются в таком важнейшем деле, как не дать Молоху или любому из его слияний с животными вырваться с Рингрока. А когда они всё-таки именно это и сделали, когда поняли, что гибель надвигается и на них, неужели они были пьяны от крепкого коктейля самовлюблённости и отчаяния, настолько нетрезвы умом, что судьба их единственного ребёнка их уже не волновала? Что толку в гениальности без смирения? Чего она стоит, если не связана нерасторжимым браком с добротой и эмпатией?

Если ей суждено умереть в этом озере, она будет не первой и не последней, кого оно поглотит в своей глубине. Она много читала о смерти — в романах, столь же непохожих друг на друга, как «Маленькие женщины» непохожи на «Убийство в „Восточном экспрессе“». Она часто думала о собственной смерти, о мире без неё, о том, как это повлияет — если вообще повлияет — на тех, кто её знал. Бывало, когда Сара уезжала в отпуск, её сменщица Мардж мрачно сидела где-то в стороне одна, а Либби оставалась на веранде с родителями, — ей казалось, будто она уже умерла, сама того не заметив, и теперь занимает своё кресло на крыльце, как призрак, невидимый и неузнанный. Франческе и Роли всегда было что сказать друг другу — вопросы для обсуждения, теории для споров, карьерные планы для выстраивания, соперники в их области, из-за которых можно было кипятиться, — но разговаривать с детьми они не умели. Более того, они, похоже, считали, что вовсе не обязаны снисходить до простых и скучных интересов юных, если конкретный ребёнок умеет быть хорошим слушателем и его можно социализировать, просто заставляя тихо внимать мудрым разговорам старших. Теперь, когда родителей нет и своей смертью они заслужили у неё жалость, но не горе, а смертельная опасность заставила её в полной мере осознать, кем она стала, Либби понимает: именно их равнодушие и побудило её стать не такой, как они, обрести то, чего они не дали бы ей никогда. Вместо того чтобы навеки поблёкнуть на веранде, она стала ярче, решила погрузиться в чудеса мира и радоваться всему, что он может предложить. Если ей суждено умереть в этом озере, она будет не первой и не последней, кого оно поглотит в своей глубине, но она не умрёт здесь — ни сегодня ночью, ни завтра, ни здесь, ни где-либо ещё, по крайней мере ещё очень, очень долго. Хотя рука болит, она крепко держит румпель, и вибрация двигателя гудит у неё в костях. Всякий раз, когда лодка не режет волну, а с грохотом налетает на неё, она воспринимает удар не как угрозу судну, а как острое ощущение, за которое охотно заплатила бы, будь это аттракцион в парке. Озарённая этим новым пониманием себя, Либби кричит в ветер, дождь и темноту. Это не крик страха, а вопль восторга, дерзкий вызов буре и любому левиафану, что может жить в озере, отказ покориться любой из гибельных участей, которые хозяева Рингрока, возможно, собираются ей навязать.

Сквозь дождевую пелену проступают бледные огни выше над водой — окна дома на Лестнице Иакова. Наконец у бури появляется что освещать. Из ночи заново собирается эллинг. После того как молния высвечивает его стены и небо снова гаснет, строение уже открыто глазу и остаётся видимым — призрачной архитектурой.

Сперва Либби собирается выбросить лодку прямо на берег, хотя это, скорее всего, повредит скег, винт, антикавитационную плиту и приводной вал. Но благоразумие подсказывает ей другой вариант: пирс. Он устроен необычно: одной стороной вмурован в каменную кладку эллинга, а внешний пролёт держится на ряду бетонных свай, так что под ним остаётся более широкое пространство, чем было бы при двух рядах свай.

Она направляет лодку под укрытие пирса, сбрасывает газ и глушит двигатель, позволяя инерции протащить её между сваями и каменной стеной. Судёнышко проходит под пирсом две трети длины, прежде чем, потеряв ход, останавливается и мягко ударяется о сваи. Здесь, под укрытием, волна почти не чувствуется; лодка не пострадает. Вряд ли она ещё понадобится, но мало ли. Либби берёт кормовой швартовый конец и прихватывает лодку к одному бетонному столбу, затем, пригнувшись, пробирается к носу и вторым концом крепит его к другой свае.

Она усаживается на пассажирскую банку, достаёт из-под неё ружьё и сидит с оружием поперёк бёдер, глубоко вдыхая воздух, пахнущий мокрым камнем, мокрым деревом, застоявшимся лодочным выхлопом и мёртвой рыбой. Прошлой ночью рыбу выбросило на берег в Оук-Хейвене — её убили глубинные бомбы, сброшенные вчера днём у Рингрока. Видимо, подобная водная падаль приплыла и сюда, и чайки не нашли ту часть шведского стола, что осела под пирсом, а не на пляже.

Запрокинув голову, моргая в тёмное брюхо пирса и вдыхая воздух, который тянет между сваями и который чуть менее отвратителен, чем у самой воды, она собирается с мыслями. Ей нужно убедить женщину, живущую здесь, что теперь на Рингроке правит тварь не из этого мира, что она распространила свою власть и на Оук-Хейвен и что им надо как можно скорее использовать её каютный катер, чтобы безопасно добраться до материка. Учитывая, насколько подробно ей придётся всё рассказать, что она рисковала жизнью, приплыв сюда в такую погоду, и что её собеседница наверняка видела, как сбрасывали глубинные бомбы, Либби надеется, что ей поверят. Нужно потратить минуту, чтобы понять, как сделать так, чтобы правда звучала как правда, а не как полная чушь. В конце концов, её история фантастична. Ей было бы гораздо проще, если бы удалось взять ноутбук Франчески. Но продавать свою историю ей нечем, кроме прямого взгляда, трезвой собранности и тех повествовательных навыков, которые она впитала, прочитав несколько сотен романов.

Больше не мешкая, она переваливается через правый борт, держа ружьё высоко в правой руке. Хотя она рядом с нижними ступенями пирса, а значит, уже близко к берегу, она не знает, какая тут глубина — может, фута два, а может, шесть. Оказывается, по колено. Теперь ружьё у неё в обеих руках, и она идёт вперёд, шумно расплёскивая воду. Что-то мягкое задевает её, и она решает, что это гниющая рыба. Она делает шаг влево между двумя последними сваями, выходит из-под пирса, на галечный берег, в чисто пахнущий ветер.

Лестница Иакова поднимается над водой гораздо выше, чем Оук-Хейвен, чей берег уходит в озеро пологим склоном. Дом стоит на уступе, к нему ведёт лестница. Либби ступает на вторую ступеньку, когда понимает, что на самом верху кто-то стоит — человеческая фигура, почти такая же тёмная, как ночь. Молнии каскадом стекают по горам чёрных облаков, но там, на северо-западе, далеко за фигурой на лестнице; поэтому они не открывают никаких деталей, показывают лишь силуэт, который может принадлежать как мужчине, так и женщине.