Кэти кажется, будто она очнулась не только от тёмного наваждения, но и вырвалась из того растлённого, безумного мира, в котором жила, — в другой, ещё более тёмный и ещё более безумный. В мире, который больше полувека кроили нигилисты, где детей и их дедушек с бабушками могут в воскресное утро расстрелять в кафе-мороженом люди, не платящие за свои поступки никакой цены, по крайней мере в подвале не сидели враждебные таинственные сущности, и сирены не шептали из труб, призывая её к скалам погибели.

Кэти спешит из спальни на кухню, где шелестящие голоса, способные набросить на слушателя гипнотическую сеть, прядут из слива свои звуковые нити притяжения. К собственному удивлению, чтобы защититься от воздействия этого жуткого хора, она сосредотачивается на последних четырёх строках «Полых людей» Т. С. Элиота, повторяя их снова и снова, пока откручивает крышку с галлона средства для прочистки труб и льёт его в раковину: «Вот как кончится мир / Вот как кончится мир / Вот как кончится мир / Не взрывом, а всхлипом».

Майкл Дж. запрыгивает на обеденный стул и смотрит напряжённо, словно готов в любой миг перемахнуть через стол и снова цапнуть её без крови, если Кэти начнёт соскальзывать в транс.

— «Вот как кончится мир…»

Она не думает, что то, что шепчет из слива, способно подняться по нему наверх — по крайней мере в достаточном количестве, чтобы представлять угрозу, потому что, будь это так, они уже хлынули бы на кухню. И она также сомневается, что токсичные вещества, которые она заливает в трубу, убьют то, что зовёт её, но даже слабая кислота и отбеливатель должны оказаться достаточно неприятными, чтобы орда отступила.

— «Вот как кончится мир…»

Покончив со средством для прочистки, она быстро свинчивает крышку с галлона Clorox. Шёпот немного стих. Она опрокидывает горлышко канистры в слив. Едкие пары отбеливателя перехватывают дыхание, и она отворачивает голову вправо, пытаясь вдохнуть более свежий воздух, и хрипло выговаривает строки из стихотворения Элиота.

— «Не взрывом, а всхлипом».

Когда галлон пустеет, она закрывает канистру и отставляет её в сторону, затем ставит на место корзинку слива. Поворачивает внутреннюю пробку, создавая герметичное уплотнение, которое заодно перекрывает пары, поднимающиеся из стока.

Шёпот прекратился.

Она отходит от раковины, глубоко вдыхая чистый воздух.

Когда у неё отняли семью, у неё не осталось никого, кроме самой себя, но по крайней мере у неё была власть фантазировать о мести и в конце концов решиться жить ради Обещания. Даже если больше ничего не было, у неё оставалась свобода воли — этот главный, жизненно важный дар человеческого существования, — чтобы придать форму своему будущему, каким бы мрачным и урезанным оно ни оказалось.

Но этим вечером, в течение нескольких ужасных минут, у неё отняли даже свободу воли — этот самый основной и драгоценный дар. Её поработили. И если это случилось однажды, значит, может случиться снова.

Лис, сидя на стуле, следит за ней. Поднимает голову, прислушивается, принюхивается. Спрыгивает на пол, возвращается к диванной подушке, которую она приспособила ему вместо лежанки, сворачивается на ней и кладёт подбородок на лапу.

Кэти не может перестать дрожать.

Её отец страдал наследственным тремором — доброкачественным, но досадным; он то приходил, то уходил. Красное вино нередко его приглушало.

Она возвращается к столу, берёт свой бокал и допивает оставшееся в нём вино, леча себя.

Всё ещё дрожа, она стоит и смотрит в потолок, слушая, как дождь барабанит по сланцевой черепице.