Пройдя почти всю длину невысокого обрыва над южным берегом, заявив о себе тем, что не прячется, что поднимает флаг и не поддаётся запугиванию, Кэти завершает свой первый дневной обход тем, что возвращается к дому и обходит его кругом, проверяя, всё ли на месте.

Так она и заворачивает за угол — и видит Майкла Дж.: он присел, увлечённо расследуя какой-то запах, который его заинтриговал; пушистый хвост вытянут строго назад. Он поднимает голову, на миг смотрит на неё — и тут же снова принимается нюхать.

Шерсть у лиса на загривке вздыблена вдоль всей спины, и эта деталь заставляет Кэти понять: он унюхал то самое место — под перекошенным участком водосточного желоба, под одним из двух кухонных окон, — где утром она обнаружила разрытую землю, словно вороны выдёргивали куски дёрна в поисках личинок. Оттуда тянуло чем-то вроде аммиака. Вывороченные комья земли, разодранный дёрн и нетронутая трава выглядели так, будто их припорошило порошкообразным налётом, похожим на ложную мучнистую росу. Она собиралась вернуться сюда с фунгицидом, но уж точно день выдался не для забот о газоне.

Аммиачная вонь исчезла, как и бледный порошкообразный налёт. Газон… починился. Невозможно. Полностью. Яростно. Неровным кругом примерно восемь футов в диаметре — там, где весенняя трава была короткой и редкой и утром её только что выдрали клоками, — теперь стоит густая, сочная зелень высотой в четыре–шесть дюймов, такая плотная, как шерсть у лисьего хвоста, и растёт вплотную к стене дома. Куски разграбленного дёрна всё ещё лежат тут же, но почти теряются в новой, глубокой чаще стеблей. Никакое удобрение, которое она могла бы купить, не вырастило бы траву настолько роскошную — и за какие-то считаные часы. И землю не поливали, чтобы добиться такой силы роста.

Рыжий лис движется так, как движутся лисы: настороженно и грациозно, обнюхивая периметр этого круга необъяснимо буйной поросли. Шерсть на загривке у него остаётся дыбом, и он избегает ступать на новую траву, будто она может внезапно обвиться вокруг его лап и утянуть вниз, как насекомое — венерина мухоловка.

Кэти наклоняется, собираясь провести ладонью по траве, и в этот миг первый крик разрывает ткань дня. Это и рёв, и визг — ничего подобного она никогда не слышала: одновременно человеческий и нечеловеческий, вой отчаяния, в котором слышится и острая, почти ликующая нота, словно два голоса — добычи и хищника — так слиты в гармонии, что звучат как один.

Лис и Кэти вздрагивают. Майкл Дж. вскакивает на задние лапы — на мгновение, точно позируя для балета дикой природы. Потом срывается на все четыре и мчит прочь, мимо дома, к восточному берегу, возможно — к концу пирса, где раньше он уже находил убежище.

Крик повторяется — из-за луга, из дальнего леса. Будто тварь с лютыми зубами и бритвенно-острыми когтями разрывает сама себя, одновременно вопя от боли и экстаза, торжествуя в собственном саморазрушении.

Когда громкий, пронзительный плач затихает, Кэти стоит настороже, как никогда. Хотя её трогают и великая музыка, и великая литература, сильнее всего на неё действуют образы, нагруженные смыслом и чувством, — что естественно для человека, чьё дарование лежит в области визуального. До этой минуты она бы ни за что не поверила, что звук способен так же глубоко леденить, как «Сатурн, пожирающий своего сына» Гойи — или другая, безымянная картина того же художника: голова панически испуганной собаки, которая вот-вот исчезнет в зыбучем песке. Этот крик — голос олицетворённого нигилизма, безумный и свирепо пустой вопль ярости из-за самого факта существования мира.

В беременной тишине, которая следует за ним, Кэти парализована бдительностью: инстинкт предупреждает, что такой чудовищный крик должен сопровождаться внезапным нападением, которое может прийти откуда угодно — с неба или даже из самой земли, — хотя кажется, что вопль вырвался из леса.

Сотни птиц всех видов вдруг взрываются из крон, словно и они, как Кэти, на миг оцепенели от этой странности и от подразумеваемого в крике предельного насилия. Их разные переклички в полёте сталкиваются в хоре тревоги и беды. Они взмывают, ныряют, мечутся без привычной грации — как вихрь листьев, подброшенных бешеным ветром, — и на миг кажется, что они вот-вот снова осядут на ветви. Но затем, словно вороны, пеночки, танагры, юнко и дубоносы — птицы одного вида, они разом берут курс на восток, пролетают над берегом и над озером, будто покидая Лестницу Иакова и уходя на материк.

Кэти смотрит на невозможную траву, зеленеющую у её ног.

Она смотрит на ту часть неба, в которую исчезли птицы.

Она переводит взгляд на юг, где Рингрок темнеет на фоне низкой чёрной стены поднимающихся туч.

Когда она снова обращает внимание на лес, в её мысленном взоре возникает картина Генри Фюсли, «Кошмар», написанная им в 1781 году. Женщина, раскинувшаяся на сбитой постели, то ли мертва, то ли видит сон о смерти; на её груди сидит мерзкий демон с безумными глазами, а из тени за всем этим наблюдает обезумевший слепой конь — глаза белые от катаракты.

Кэти содрогается. Чары рушатся. Она заканчивает обход дома. Когда она отпирает дверь, ключ скользит в её влажной от пота руке.