Свадьба была скромной. Совсем не такой, как моя первая — с криками, с сотнями гостей, с Ибрагимом, который напился ещё до того, как мы дошли до загса. Нет, эта свадьба была другой. Только мулла, несколько старейшин аула в качестве свидетелей, и Сулейман, который смотрел на меня так, словно я — самое драгоценное, что есть в этом мире. Когда он надел мне на палец кольцо — простое, серебряное, принадлежавшее ещё его бабушке, — его пальцы чуть заметно дрожали. У самого Сулеймана Алиева дрожали пальцы.

А теперь он ведёт меня в свою спальню.

Ту самую спальню, где когда-то спал с Лейлой. Где родился Ибрагим. Где двадцать лет не было ни одной женщины. И вот теперь здесь я — босая, в белом платье, которое он сам выбрал для меня, с фатой, которая чуть колышется от моего прерывистого дыхания.

Он закрывает дверь и поворачивается ко мне. Свечи, расставленные по всей комнате, отбрасывают на его лицо причудливые тени, и он выглядит как древний горный князь из легенд. Его глаза скользят по моему лицу, по шее, по груди, и я чувствую этот взгляд кожей — горячий, требовательный, но при этом бесконечно нежный.

— Я знаю, что совершил грех, — говорит он, и его голос звучит низко, хрипловато. — Я овладел тобой там, на горе, пока ты ещё была женой моего сына.

Он делает шаг ко мне, и я отступаю назад, пока моя спина не упирается в резной столбик кровати.

— Но это твоя вина, — его губы изгибаются в усмешке. — Ты ведьма. Ты околдовала меня. Ты заставила меня забыть о чести, о приличиях, о моём собственном сыне.

Его руки ложатся на мои плечи, и я чувствую их жар сквозь тонкую ткань платья. Он наклоняется ближе, и его дыхание касается моего уха:

— Но сейчас, — шепчет он, и от этого шёпота у меня мурашки бегут по всему телу, — сейчас я твой законный муж. Твой господин. Твой хозяин. И сегодня ночью я буду делать с тобой всё, что пожелаю. Готова ли ты к этому, маленькая?

Я смотрю в его чёрные, как горная ночь, глаза и понимаю, что никогда в жизни не хотела ничего так сильно, как этого. Как его. Как принадлежать ему без остатка, без оглядки, без всяких «но».

— О да, мой господин, — выдыхаю я и опускаюсь перед ним на колени.

Моё перевоспитание закончено.

Теперь я полностью в его безраздельной власти.

По собственной воле.

Моё платье облаком ложится вокруг меня на ковёр. Фата сползает с волос. Я смотрю на него снизу вверх, и моё сердце колотится где-то в горле. Я хочу, чтобы он взял всё. Всю меня. Без остатка.

Его пальцы касаются моего лица. Он проводит большим пальцем по моей скуле, по линии подбородка, по нижней губе. Я чуть приоткрываю рот, и его палец скользит внутрь, и я обхватываю его губами, посасываю легонько, и слышу, как его дыхание сбивается.

— Ведьма, — выдыхает он и поднимает меня с колен одним движением.

Его руки ложатся на застёжки моего платья. Он расстёгивает их медленно, мучительно медленно, одну за другой, и его пальцы касаются моей обнажающейся спины, и каждый раз, когда они скользят по моей коже, я вздрагиваю, как от электрического разряда. Платье соскальзывает с моих плеч и падает к моим ногам, и я остаюсь перед ним в тонкой кружевной сорочке, которую выбрала сегодня специально для него.

Сулейман снимает фату с моих волос и отбрасывает её в сторону. Его пальцы запутываются в моих распущенных волосах, и он тянет мою голову назад, открывая мою шею для поцелуев. Его губы касаются моего горла, и я стону, выгибаясь в его руках.

— Ты пахнешь горным мёдом, — шепчет он, прокладывая дорожку из поцелуев вниз, к ключицам. — И чем-то ещё. Чем-то, что сводит меня с ума.

— Это ты, — выдыхаю я. — Это твой запах на мне. Я хочу, чтобы он был на мне всегда.

Он стягивает с меня сорочку, и я остаюсь перед ним обнажённой. Его глаза медленно скользят по моему телу, и в его взгляде столько голода, столько обожания, столько собственнической гордости, что я чувствую себя самой желанной женщиной на земле.

— Ты прекрасна, — говорит он хрипло. — Ты даже не представляешь, насколько ты прекрасна. Ибрагим был дураком. Он не знал, какое сокровище держал в руках.

— Я не хочу говорить о нём, — шепчу я. — Я хочу говорить только о тебе. Только о нас.

— Тогда иди сюда, — он подхватывает меня на руки и несёт к кровати.

Он опускает меня на шёлковые простыни, и я тону в их прохладной мягкости. Он возвышается надо мной — огромный, мощный, одетый в свою черкеску с газырями, — и контраст между его суровой одеждой и моей наготой заставляет моё сердце биться ещё быстрее.

— Раздень меня, — приказывает он, и я подчиняюсь.

Мои пальцы дрожат, когда я расстёгиваю его черкеску, когда стаскиваю рубашку через голову, когда берусь за пряжку его ремня. Его тело открывается мне — то самое тело, которое я уже видела там, на горном лугу, и на берегу реки, — но сейчас оно моё. Полностью моё. Законно моё.

Сулейман опускается на кровать рядом со мной и притягивает меня к себе. Его руки ложатся на мою талию, переворачивая меня на спину, и он нависает надо мной, как горный орёл над добычей. Но в его глазах нет ничего хищного. Только любовь. Только страсть. Только бесконечная, всепоглощающая нежность.

— Сейчас я покажу тебе, что значит быть женой Алиева, — шепчет он и входит в меня одним плавным, глубоким движением.

Я вскрикиваю, но этот крик — не от боли. От полноты. От счастья. От ощущения, что я наконец-то на своём месте. Его ритм — медленный, тягучий, как горный мёд, — заставляет меня забыть обо всём. Только он и я. Только наши переплетённые тела. Только его шёпот у моего уха: «Моя любимая Ляля...»

Мы меняем позы, и каждая — как отдельная глава в книге нашей любви. Вот я сижу сверху, и мои волосы водопадом струятся по моим плечам, а его руки сжимают мои бёдра, направляя меня. Вот он переворачивает меня на живот и входит сзади, и его губы касаются моего позвоночника, вырисовывая на нём невидимые узоры. Вот мы лежим лицом к лицу, и наши пальцы переплетены, и наши взгляды встречаются, и в его глазах — целая вселенная, и эта вселенная принадлежит мне.

— Ты моя, — шепчет он, и его бёдра двигаются в том самом ритме, который заставляет меня дрожать на грани. — Ты моя жена. Ты моя любовь. Ты моя жизнь. Скажи мне это. Скажи мне, что ты моя.

— Я твоя, — выдыхаю я, чувствуя, как внутри меня нарастает та самая волна. — Твоя, твоя, твоя...

И когда она накрывает меня — горячая, ослепительная, сокрушительная, — я выкрикиваю его имя.

Он кончает за мной через несколько мгновений, и я чувствую, как его тело содрогается в моих объятиях, как его дыхание становится прерывистым, как его руки сжимают меня так крепко, словно он боится, что я исчезну, а моё лоно заливает пылающей лавой его семени.

Мы лежим, переплетённые, как две виноградные лозы, и его пальцы лениво перебирают мои волосы. Я уткнулась лицом в его грудь и вдыхаю его запах — запах дома, запах любви, запах моего мужчины.

— Я люблю тебя, — говорю я в его грудь, и слова выходят приглушёнными, но я знаю — он слышит.

Он приподнимает моё лицо за подбородок и заставляет посмотреть ему в глаза.

— Я люблю тебя, Ляля, — говорит он. — Я не говорил этих слов никому уже двадцать лет. Но ты ворвалась в мою жизнь и перевернула всё. Ты моё наказание. Ты моя награда. Ты моё всё.

И я понимаю, что именно здесь и сейчас, в этой постели, в его руках, я наконец-то нашла то, что искала всю жизнь. Не богатство. Не статус. Не мужа-мажора. А это. Любовь. Настоящую. Взрослую. Всепоглощающую. Любовь, которая началась с пургена в бешбармаке, прошла через горные реки и позорные столбы и закончилась здесь — в спальне самого грозного человека на Кавказе, который держит меня в своих руках, как самое хрупкое сокровище.

— Я хочу от тебя сына, — шепчет он мне в волосы. — Настоящего наследника. Который будет знать цену земле, на которой родился. Который будет достоин имени Алиевых.

— Ты получишь его, — отвечаю я, прижимаясь к нему ещё теснее. — Ты получишь всё, что захочешь. Но тогда нам надо ещё поработать, любимый, — игриво добавляю я, и чувствую, как его ствол уже наливается твёрдой сталью…

— Я хочу только тебя, — говорит он, и его губы снова находят мои.