— Я подозреваю, что Луиджи опоил тебя, — говорит он, перебирая мои волосы. — Но у меня нет доказательств. И я подозреваю, что Бьянка — не просто инвестор. Она работает с ним. Они хотят завладеть моими землями, и ты стала разменной монетой в их игре.

— Так почему же ты их не прогонишь? — удивляюсь я.

— Не всё так просто, моя глупенькая девочка. В мире большого бизнеса и больших денег свои договорённости и правила. У меня контракт с компанией Луиджи, и я не могу просто так расторгнуть его. Для этого нужны веские основания. Иначе я могу потерять много. Слишком много, — грустно усмехается Сулейман.

— И что же ты придумал? — я приподнимаюсь на локте и заглядываю ему в глаза.

В глаза мужчины, чей вкус всё еще хранят мои губки.

И я снова хочу почувствовать его…

— Я объявил якобы о позорной казни, — он усмехается. — Весь аул будет на площади. И Луиджи с Бьянкой тоже. Я скажу, что ты будешь высечена и изгнана. Я хочу понаблюдать за ними. Ничто не показывает так настоящую человеческую природу, как жестокость и казни. Я-то уж знаю это. И мои люди будут следить за ними. Наблюдать. Собирать любой компромат, который только смогут найти. Но ты должна будешь сыграть свою роль до конца. Ты это сможешь? Ты ведь самая настоящая ведьма? — он смотрит на меня. И его глаза снова темнеют от неконтролируемого желания, и я снова готова взять его жизнь и его судьбу в свои руки.

— Я сделаю всё для тебя, — проглатываю я слово «любимый», так и не давая ему вырваться на свободу.

Я понимаю, что наша связь слишком преступна. Никто не должен знать об этом. Я всё ещё жена его сына. И я не знаю, как мне жить с этим.

Он поднимает меня на руки и сажает на своего вороного. Я прижимаюсь спиной к его груди, и мы скачем обратно в поместье. Впереди — спектакль, от которого зависит всё. И ставка в этой игре — не только честь и земли, но и наша любовь.

Утро начинается с гула толпы. Я стою у окна своей спальни — на этот раз дверь не заперта, но бежать мне некуда, да и незачем, — и смотрю, как на главную площадь поместья стекаются люди. Весь аул, кажется, собрался здесь: женщины в платках, мужчины в папахах, дети, которые крутятся под ногами у взрослых, и даже древние старики, которые, наверное, помнят ещё царские времена. В центре площади возвышается позорный столб, врытый в землю, с железными кольцами для рук.

Я знаю, что это всего лишь спектакль. Знаю, что Сулейман не даст меня в обиду. Но когда две служанки входят в мою комнату и начинают готовить меня к «казни», мои ладони всё равно потеют.

— Раздевайся, — командует одна из них, пожилая горянка с суровым лицом, и я подчиняюсь.

С меня снимают платье и набрасывают на плечи грубую мешковину — рубище, в каких, наверное, ходили каторжницы в позапрошлом веке. Волосы распускают по плечам, и я выгляжу как самая настоящая падшая женщина из древних легенд.

— Иди, — меня подталкивают к двери, и я выхожу на площадь под вой толпы.

Зрелище открывается то ещё. Меня ведут к позорному столбу, и люди расступаются, разглядывая меня с жадным любопытством. Кто-то улюлюкает, кто-то бросает вслед грязные словечки, а одна старуха, похожая на ведьму из сказок, плюёт мне под ноги и орёт:

— Шлюха! Опозорила род Алиевых!

Я едва сдерживаю смех. Если бы они только знали, что единственный, с кем я была, — это сам глава рода Алиевых, который сейчас восседает на возвышении, на обитом бархатом троне, с каменным лицом и наблюдает за происходящим.

Сулейман выглядит устрашающе. Он облачён в традиционную черкеску с газырями, на поясе — кинжал, на голове — папаха. Рядом с ним, по правую руку, сидит Луиджи в своём итальянском костюме, который смотрится здесь так же нелепо, как пингвин в пустыне. По левую руку — Бьянка, вся в чёрном, словно уже пришла на похороны.

Мои похороны.

Я вижу, с каким жадным любопытством пылают её глаза, словно она пришла полакомится диковинным представлением. Такое у них в Италии точно не увидишь. Наверняка её предки ходила в Колизей глазеть, как тигры и дикие медведи разрывают на куски гладиаторов.

Вот сучка.

— Жители аула! — голос Сулеймана разносится над площадью, и толпа мгновенно замолкает. — Вы все знаете, зачем мы здесь. Эта женщина, — он указывает на меня, и я опускаю голову, изображая раскаяние, — эта женщина, жена моего единственного сына, опозорила наш род. Она прелюбодействовала. Она отдалась другому мужчине в моём собственном доме.

Толпа взрывается возмущёнными криками. Я слышу, как кто-то орёт: «Смерть блуднице!», а кто-то: «Высечь её!» Краем глаза я замечаю, как Луиджи с Бьянкой обмениваются быстрыми, торжествующими взглядами.

А где же их хвалёная европейская демократия? Толерантность и равноправие полов?!

— По древнему закону гор, — продолжает Сулейман, и его голос звенит сталью, — такую женщину следует высечь у позорного столба и изгнать из рода. Но прежде чем я вынесу окончательный приговор, я хочу спросить...

И тут на площадь врывается всадник. Ну как всадник, это я преувеличила, конечно. Хотелось, чтобы совсем как в кино.

Но это красная спортивная тачка моего муженька. Того самого, которому я подсыпала пурген в бешбармак. Видимо, уже оклемался. Вон как бодро и дерзко выскакивает из авто.

— Отец! — кричит он, спрыгивая с коня. — Остановись! Я приехал за своей женой!

Толпа ахает. Сулейман приподнимает бровь — и я понимаю, что этого поворота даже он не ожидал. Ибрагим пробирается сквозь толпу к возвышению, и я вижу его лицо — похудевшее, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Неужели он и вправду страдал?

Или всё-таки просто хорошенько просрался?

— Ляля, — он подходит ко мне, и я вижу в его глазах что-то похожее на раскаяние. — Я был дураком. Я понял это сразу же, как ты ушла. Эти тощие... они пресные, безвкусные, как сухари. Я хочу тебя. Я хочу, чтобы ты вернулась.

Я молчу. Что я могу сказать? «Извини, милый, но я теперь сплю с твоим отцом, и у нас тут вообще-то спецоперация по разоблачению итальянской мафии»?

— Сын, — голос Сулеймана раздаётся над площадью, — ты опоздал. Твоя жена обвиняется в прелюбодеянии. Она была застигнута в постели с другим мужчиной.

Лицо Ибрагима вытягивается. Он переводит взгляд с отца на меня, потом на Луиджи, который сидит с довольным видом сытого кота, потом снова на меня.

— Это правда? — спрашивает он, и его голос дрожит. — Ты... с кем-то ещё? Кроме меня?

Я открываю рот, чтобы ответить, но Сулейман опережает меня:

— Правда. И теперь она понесёт наказание. Если только, — он делает многозначительную паузу, и площадь замирает, — если только ты не заступишься за неё.

— Я?! — Ибрагим сглатывает.

— Да, ты. Ты её муж. По закону гор, если муж прощает свою жену, никто не смеет её тронуть. Но знай, — Сулейман поднимается с места и сверлит сына взглядом, — если ты вступишься за неё, тебе больше не место в моём доме. Ты не увидишь наследства. Ты уйдёшь из рода Алиевых. С пустыми руками. Но со своей любимой женой. Ты ведь любишь её? И тебе не нужны никакие другие женщины?

Площадь замирает. Я смотрю на Ибрагима и вижу, как он колеблется. Как в его глазах борются жадность и что-то отдалённо похожее на совесть.

И даже на долю секунды мне вдруг кажется, что он сейчас плюнет на все эти миллионы, обнимет меня, заберёт с собой…

Правда, я не уверена, что это именно то, что мне нужно. Особенно после того, что я познала с его отцом…

Луиджи и Бьянка затаили дыхание.

— Ну же, сын, — подгоняет Сулейман. — Решайся. Или ты берёшь на себя ответственность за свою жену и уходишь нищим, или ты позволяешь свершиться правосудию и остаёшься моим наследником.

Ибрагим смотрит на меня. Потом на отца. Потом снова на меня. И я вижу, как его лицо меняется — страх, сомнение, алчность сменяют друг друга, пока наконец не застывают в гримасе решимости.

— Она грязная шлюха, — говорит он громко, и его голос отчего-то больше не дрожит. — Шлюха должна быть наказана. Она опозорила меня и весь наш род. Пусть её высекут и выгонят. Я не желаю больше иметь с ней ничего общего.

По толпе пробегает одобрительный гул. Я чувствую, как внутри всё холодеет, хотя ничего другого я от него и не ожидала. Но всё равно — вот так, публично, назвать свою жену шлюхой, когда ты сам ей изменял напропалую... Как-то немного негуманно, на мой взгляд.

— Что ж, — кивает Сулейман, и в его глазах мелькает что-то, похожее на удовлетворение. — Тогда продолжим. Есть ли здесь ещё хоть один человек, кто заступится за эту потаскуху, опорочившую честь нашей семьи?

Толпа молчит. Я обвожу взглядом лица — любопытные, злорадные, равнодушные. Никто не хочет вступаться за падшую женщину. Кому нужны проблемы?

— Я! — вдруг раздаётся голос, и вперёд выступает Луиджи.

Я едва не падаю. Он — за меня?!

— Я выступаю в роли невинной жертвы! — провозглашает итальянец, картинно прижимая руку к сердцу. — Я требую, чтобы мне позволили самому привести приговор в исполнение! — он оборачивается к толпе, и я вижу, как блестят его глаза. — Эта женщина соблазнила меня, честного человека! Она явилась ко мне в спальню обнажённой! Она опоила меня! Хотела опорочить меня перед моим лучшим другом! Я — жертва! И я требую справедливости!

— Поддерживаю! — звонкий голос Бьянки разносится над площадью, и она встаёт рядом с Луиджи. — Я сама видела, как эта русская вертихвостка весь вечер клеилась к синьору Версаче! Ей мало одного мужчины, мало того, что она замужем, ей нужны все! Я требую, чтобы наказание было суровым! В соответствии со всеми правилами кавказских гор!

Я смотрю на них и не могу поверить своим глазам. Они не просто хотят моей смерти — они хотят участвовать в ней лично. И они даже не подозревают, что за каждым их словом, за каждым их жестом следят камеры, спрятанные людьми Сулеймана в толпе.

— Что ж, — Сулейман медленно поднимается с места, и в его голосе звучит та самая опасная сталь, от которой у меня мурашки бегут по спине, — я выслушал всех. И мужа, который отрёкся от своей жены, и моего дорогого друга, который обвиняет её, и итальянскую гостью, которая требует наказания. Все вы сказали своё слово.

Он делает паузу, и площадь замирает.

— Но прежде чем я вынесу приговор, я хочу показать вам кое-что.

Он кивает одному из своих людей, и тот выносит на площадь большой экран. Луиджи и Бьянка переглядываются с недоумением. А я вижу, как губы Сулеймана растягиваются в той самой усмешке, от которой у меня подкашиваются колени. Сейчас начнётся самое интересное.