Я проваливаюсь в темноту. Вязкую, душную, сладкую темноту, которая обволакивает меня со всех сторон и не даёт вырваться. Где-то на грани сознания я чувствую, как моё тело куда-то несут. Слышу чей-то смех — низкий, пошлый, отвратительный. Чувствую, как чьи-то руки касаются моего платья, расстёгивают пуговицы, стаскивают ткань с моих плеч.

Я пытаюсь открыть глаза, но веки налиты свинцом. Пытаюсь закричать, но язык не слушается. Что он мне подмешал? Что этот итальянский гондон подсыпал в моё вино?!

Холодный воздух касается моей обнажённой груди. Потом живота. Потом — бёдер. Я слышу, как трещит ткань моего платья — он срывает его с меня, не утруждая себя расстёгиванием всех застёжек. А потом — тишина. Только его дыхание, тяжёлое, похотливое, учащённое.

— Мадонна миа, — выдыхает Луиджи, и я чувствую, как его пальцы касаются моего бедра. — Какая же ты вкусная, белла. Я знал это с той минуты, как увидел тебя там, на лугу, под этим дурацким одеялом. Знал, что ты будешь моей. И твой свёкр — дурак. Держать такую женщину в сторожке, заставлять её таскать воду и пасти овец? Ты достойна шёлковых простыней, бриллиантов и мужчины, который умеет обращаться с сокровищами.

Я хочу плюнуть ему в лицо. Хочу вцепиться ногтями в его холёную физиономию. Хочу закричать, позвать Сулеймана, позвать кого угодно. Но моё тело не слушается. Я могу только лежать, беспомощная, как тряпичная кукла, пока его руки умело и беспрепятственно путешествуют по моему телу.

— Не бойся, — шепчет он, и я чувствую его дыхание на своём животе. Его губы касаются моей кожи, и меня передёргивает от отвращения. — Я буду нежным. Я не такой грубый, как твой муж. Или твой свёкр… Скажи, у тебя что-то с ним было? Со мной ты узнаешь, что такое настоящая дольче вита...

Я с усилием разлепляю веки. Передо мной — картина, которую я никогда не смогу забыть. Луиджи стоит надо мной на коленях, полностью обнажённый, и его мужское достоинство — предмет его явной гордости — нацелено на меня, как дуло пистолета.

Хотя я бы на его месте не сильно гордилось таким крошечным пистончиком. Но сейчас мне явно не до шуток.

Его лицо раскраснелось, на губах играет мерзкая, самодовольная ухмылка, а в глазах — похоть, которую он больше не пытается скрывать.

— О, ты очнулась, — замечает он. — Так даже лучше. Я не люблю, когда женщина лежит, как бревно. Я люблю, когда она... страстно дрожит подо мной, — он проводит языком по своим губам, и меня чуть не выворачивает. — Давай, белла. Скажи что-нибудь. Можешь позвать своего свёкра. Пусть увидит, какая ты на самом деле. Пусть узнает, что его драгоценная невестка — просто шлюха, которая пришла ночью в спальню к его лучшему другу. Сама…

И он наваливается на меня.

Я пытаюсь отбиваться, но мои руки как безвольные плети. Я пытаюсь закричать, но из горла вырывается только жалкий сип. Его пальцы раздвигают мои бёдра, его тело прижимается к моему, и я чувствую, как его отвратительная плоть тычется мне в живот. Ещё секунда — и...

Дверь с бешеным грохотом слетает с петель.

Сулейман возникает на пороге, как разъярённый бык, как горный дух мести, как само возмездие. Его глаза горят таким огнём, что, кажется, ещё немного — и стены начнут плавиться. В его руке — ружьё, то самое, с которым он сидел у моей двери.

— Каро! — Луиджи отскакивает от меня, как ужаленный, и прикрывается подушкой. Его эрекция мгновенно исчезает — ещё бы, когда на тебя смотрит дуло ружья, тут любой плейбой превратится в евнуха. — Ты меня знаешь! Я не виноват! Она сама соблазнила меня! Ты же сам видел, какая она! Я всего лишь слабый мужчина... А сегодня она пришла сама ко мне в спальню, обнажённой... Я просто мужчина, каро! Я не могу сопротивляться такому, мамма миа! Это природа!

Я лежу на кровати, всё ещё не в силах пошевелиться, и слёзы текут по моим щекам. Я хочу сказать, что это неправда. Что он опоил меня. Что я не хотела. Но мой рот всё ещё наполнен ватой, и я могу только смотреть, как Сулейман переводит взгляд с меня на Луиджи и обратно.

— Ты будешь наказана, — рычит он, обращаясь ко мне. — По закону гор. Как наказывали всех блудниц в старые времена.

— Сулейман, я... — пытаюсь выдавить я, но он не слушает. Он смотрит на моё обнажённое тело, на сбитые простыни, на Луиджи, который всё ещё прикрывается подушкой, и в его глазах я вижу разочарование.

Он презирает меня…

Он разворачивается и выходит, хлопнув дверью так, что штукатурка сыплется с потолка. Луиджи, всё ещё бледный, подбирает свои штаны и выскальзывает следом. А я остаюсь лежать, распятая на шёлковых простынях, и надо мной — только равнодушные звёзды в витражном окне.

Голова раскалывается так, словно по ней проскакал табун лошадей. Во рту — пустыня Сахара. Я с трудом приподнимаюсь на локтях и вижу, что кто-то заботливо укрыл меня одеялом. Кто? Сулейман? Или Луиджи вернулся?

Я спускаю ноги на пол и чуть не падаю — голова кружится, ноги не слушаются. Кое-как накидываю халат, который висит на спинке стула, и подхожу к двери. Заперта. Снаружи.

Я в ловушке.

Через окно доносятся голоса. Я прижимаюсь ухом к стеклу и слышу, как две служанки — горские женщины в платках — переговариваются во дворе:

— Слыхала? Завтра на рассвете. У позорного столба. Как в старые времена! — говорит одна.

— И что, прям при всех? — ахает вторая.

— А то! Хозяин сказал — высечь и выгнать. Чтобы всем блудницам неповадно было. А перед этим — провести через весь аул. В чём мать родила, представляешь?

— Ой, не могу! А эта, итальянка, её раздевать будет?

— Какая итальянка? — не понимает первая.

— Ну эта, Бьянка, которая с вечера приехала. Говорят, она тоже хочет посмотреть. Даже специально отложила свой отъезд. Говорит, такое зрелище не каждый день увидишь. А ещё, — голос второй служанки понижается до заговорщицкого шёпота, — говорят, что Луиджи-ага потребовал, чтобы её доставили к нему. Мол, эта ведьма меня околдовала, соблазнила, я и должен довести наказание до конца. Собственными руками.

— Какой ужас! — ахает первая.

— Ну, хозяин ещё не решил, — отвечает вторая. — Но Бьянка-ханум поддерживает Луиджи. Говорит, это будет справедливо.

Я отшатываюсь от окна. Меня сейчас стошнит. Позорный столб? Высечь? Провести голой через весь аул? И Луиджи хочет сам исполнить наказание?!

Они что здесь все, совсем кукухой поехали?!

Ну уж нет. Этого не будет.

Адреналин мгновенно сжигает остатки дурмана в моей крови. Я оглядываю комнату в поисках выхода. Дверь заперта. Окно? Третий этаж, высоковато, но, кажется, внизу растут какие-то кусты. Я распахиваю створки, перекидываю ногу через подоконник — и тут дверь сзади начинает открываться.

— Ляля? — слышу я голос Сулеймана. — Нам нужно поговорить.

Нет уж. Хватит с меня разговоров.

Я прыгаю.

Падение смягчают кусты горного можжевельника — колючие, зараза, но это лучше, чем сломанная шея. Я вскакиваю на ноги, придерживая халат, и несусь через двор, босиком по гравию, к гаражу, где стоит джип Сулеймана.

Ключи! Где ключи?! Я шарю по салону — бардачок, под сиденьем, на козырьке... Вот они! Сулейман всегда оставляет запасной ключ в бардачке — я видела это вчера, когда он доставал документы.

Двигатель оживает с тихим урчанием. Я вжимаю педаль газа в пол, и джип срывается с места, поднимая облако гравия. В зеркале заднего вида я вижу, как из дома выбегает Сулейман. Его лицо искажено яростью. Он что-то кричит мне вслед, но я не слышу — только рёв мотора и собственное сердце, которое колотится где-то в горле.

Серпантин вьётся под колёсами, как змея. Я лечу по горной дороге, едва вписываясь в повороты, и молюсь только об одном — чтобы не встретить никого на узкой дороге. Позади — обломки моей запретной любви и позор, которого я не заслужила. Впереди — неизвестность.

Я бросаю последний взгляд в зеркало заднего вида и вижу, как за моим джипом поднимается облако пыли. Он преследует меня. На своём вороном коне.

— Попробуй, догони, один конь против двухсот лошадиных сил, — шепчу я и прибавляю газу.

Дорога сужается, и впереди — крутой поворот над пропастью. Я сжимаю руль до побелевших костяшек. Моя жизнь несётся сейчас по этому серпантину с той же бешеной скоростью, и я понятия не имею, что ждёт меня за следующим поворотом…

А сзади я вижу своего свёкра на вороном коне, который несётся вслед за мной, чтобы наказать… Но я никому не позволю сделать это!

Даже ему!