И на доли секунду, мне хочется прижаться к нему всем телом, расплакаться, рассказать о том, как Луиджи лапал меня, но я вдруг понимаю, как глупо всё это будет выглядеть со стороны.

Для него ведь женщина должна всегда молчать, и чтобы она не сделала, она останется виноватой. В горах слово мужчины — закон. А женщина просто тень. Пустое место.

И нужна я ему только для того, чтобы выдрессировать меня для своего сыночка, а потом вернуть в город, пока он будет жить свою дольче вита в Риме. И осознание того, что всё это время он просто держал меня за полную идиотку, насмехался надо мной, придаёт мне дерзости и сил.

— Кто может посметь прикоснуться ко мне на твоих землях, о великий Сулейман? — с издёвкой в голосе произношу я, опустив голову в пол.

Но я знаю, что сейчас внутри моего свёкра — вулкан. Пусть побесится. Ему будет полезно.

— Я просто нечаянно порвала платье, которое ты мне подарил. А ты, оказывается, привёз меня в один из своих загонов для овец? Где мне и место? — вскидываю я глаза на него, и вижу, как его взгляд становится чёрным, как грозовой перевал.

— Не играй со мной… — уже начинает мой свёкр, как вдруг рядом с нами возникает Луиджи:

— А вот вы где, голубки! Если бы я не знал, что это твоя невестка, то решил бы… — уже начинает он, но Сулейман резко обрывает своего дружка:

— Нужно было дать ей указания, как правильно прислуживать за столом. В наших горах свои правила, — зло рявкает он, уводя за собой друга, и я вижу, какой масляный и сладкий взгляд становится у Луиджи, когда он снова рассматривает меня.

Обратную дорогу я провожу в молчании, уставившись в окно и пытаясь унять бурю, которая бушует у меня внутри. Сулейман больше не смотрит на меня в зеркало заднего вида — он вообще делает вид, что меня не существует. Луиджи что-то щебечет о виноградниках и итальянских технологиях, и я почти не вслушиваюсь в его болтовню.

И тут джип сворачивает с основной дороги.

Я выпрямляюсь на сиденье, потому что пейзаж за окном меняется. Вместо суровых каменных осыпей и диких кустарников — ухоженная аллея, обсаженная пирамидальными тополями. Вместо разбитой грунтовки — гладкая мощёная дорога, которая вьётся между цветущими клумбами. А впереди, на фоне заснеженных горных пиков, вырастает он — настоящий дворец.

Я приоткрываю рот, забыв о своей обиде, забыв о ревности, забыв обо всём. Это целое произведение архитектурного искусства. Огромное трёхэтажное здание, сложенное из того же дикого серого камня, что и наша сторожка, но украшенное изящными деревянными балконами, коваными решётками и витражными окнами, которые сейчас горят в лучах закатного солнца, как драгоценные камни. Крыша из красной черепицы, башенки по углам, внутренний двор с фонтаном — да это же настоящий горный замок!

— Это... это ваш дом? — выдыхаю я, не в силах сдержать восхищения.

— Мой дом, — коротко отвечает Сулейман, и в его голосе мне слышится странная смесь гордости и боли. — Дом, где родился мой сын. Где я был счастлив. Когда-то.

Он замолкает, и я вижу, как его пальцы сильнее сжимают руль. Он не хочет говорить об этом. Не хочет вспоминать. Но на мгновение, всего на одно короткое мгновение, маска сурового горца трескается, и я вижу за ней обычного человека. Человека, который потерял жену. Человека, который растил сына один. Человека, который сейчас готов продать всё это итальянцам и уехать в Рим, чтобы забыться.

Моё сердце снова предательски ноет. Я хочу положить ладонь на его руку. Хочу сказать ему, что не всё потеряно. Хочу...

Но тут я замечаю на подъездной дорожке роскошное красное авто.

— О, Бьянка уже здесь! — радостно восклицает Луиджи и чуть ли не выпрыгивает из джипа, пока тот ещё тормозит. — Беллиссима! — орёт он, размахивая руками.

Дверца красного авто открывается, и из неё выходит Она.

Высокая. Длинноногая. С гривой иссиня-чёрных волос, которые струятся по плечам, как шёлковый водопад. На ней обтягивающее белое платье, которое подчёркивает каждый изгиб её тела — а изгибов там, надо признать, немало. Грудь — как два спелых лимона, талия — рюмочкой, бёдра — плавные, как у скрипки Страдивари. Она ступает по мощёной дорожке так, словно весь мир — это подиум, а она — главная модель на показе мод.

— Это Бьянка, — представляет её Луиджи, — наш инвестор. Она готова сразу же выкупить все земли и хозяйства Алиева. И она очень, очень заинтересована в сделке.

Я перевожу взгляд на Сулеймана, и моё сердце падает куда-то в пятки. Он смотрит на Бьянку. И в его глазах нет того привычного ледяного холода, которым он окатывает всех вокруг. Он смотрит на неё с интересом.

С мужским интересом.

— Сулейман Алиев, — Бьянка подходит к нему и протягивает руку так, словно ожидает поцелуя. Её голос — низкий, с хрипотцой. — Я много о вас слышала. Но то, что я вижу... — она обводит его фигуру откровенным, оценивающим взглядом, — превосходит все ожидания.

— Взаимно, — отвечает Сулейман, и я вижу, как уголки его губ чуть приподнимаются в намёке на улыбку. Он целует её руку, и его губы задерживаются на её коже на долю секунды дольше, чем того требуют приличия.

Я чувствую, как во мне закипает ревность. Горячая, как лава, тёмная, как горная ночь. Я сжимаю кулаки и смотрю на эту итальянскую выдру с её идеальной укладкой и дизайнерским платьем, и мне хочется выцарапать ей глаза.

— А это кто? — Бьянка переводит взгляд на меня и окидывает меня таким же оценивающим взглядом, но теперь в нём нет и капли интереса. Только холодное женское презрение.

— Это моя невестка, — Сулейман произносит это слово так, словно оно жжёт ему язык. — Ляля. Жена моего сына.

— Невестка, — повторяет Бьянка, и на её губах расцветает понимающая улыбка. — Как мило. Значит, вы тут не один. Как трогательно, что вы заботитесь о семье, синьор Алиев.

Она берёт его под руку и направляется к дому, даже не удостоив меня повторным взглядом. Я смотрю им вслед и чувствую, как моё сердце разбивается на тысячу осколков.

Он идёт с ней. Он улыбается этой сучке. Он позволяет ей касаться его руки.

И он не строит с ней сурового горца.

Эту роль он оставил только для меня…