Если кому-то и казалось, что после победы над Вороном и уничтожением Насоса можно будет расслабиться, отоспаться и пару дней питаться мороженым и сгущёнкой, не думая о конце света, — этот человек явно жил в какой-то другой вселенной. В той, где нет Системы, Искры Пустоты и бюрократов, способных стереть континент одним системным запросом.

Мы выиграли битву. Вырвали Машу из-под земли, перегрузили ядро и обрушили бункер Управления прямо на голову Эль Ключе. Но войны это не закончило. Изувеченная промзона на окраине Новгорода, где мы теперь базировались, напоминала декорации к безумному постапокалиптическому блокбастеру, у которого закончился бюджет. Ржавые контейнеры громоздились друг на друга, словно пьяные гиганты, бетонные плиты перекосились, а в воздухе стоял стойкий аромат жжёной проводки, озона и чего-то подозрительно похожего на подгоревшую карамель.

Повсюду валялись обломки — куски арматуры, вырванные с корнем трубы, искорёженные дверцы от автомобилей, которые уже никогда никуда не поедут. Один из контейнеров был пробит насквозь, будто кто-то ткнул в него гигантским пальцем, и из дыры тянулся шлейф чёрного дыма, который никак не хотел рассеиваться. Вороны — настоящие, обычные вороны, не системные, не мутировавшие, просто вороны — сидели на крыше уцелевшего цеха и с интересом наблюдали за нами, словно понимали, что мы здесь новенькие и скоро либо умрём, либо свихнёмся. Один из них, особо наглый, спикировал вниз, схватил что-то блестящее из-под ног Жигано и улетел, довольный жизнью. Тёмный эльф проводил его таким взглядом, что ворона, кажется, посчитала за лучшее сменить маршрут.

Радость от выживания переполняла нас. Команда ликовала, хоть и выглядела скорее, как сборище ходячих мумий, нежели как отряд победителей. Жигано, с новообретённой силой Хранителя Пепла, умудрился где-то раздобыть мятый, закопчённый чайник и теперь горделиво кипятил в нём воду, сидя на куске разрушенной стены. Его обсидиановая кожа мерцала в тусклом свете зимнего солнца, а из носика чайника то и дело поднимался пар, складываясь в причудливые фигуры — то дракона, то череп, то что-то среднее между ними. Синие прожилки ледяной силы пульсировали под кожей, и каждый раз, когда он шевелился, воздух вокруг него покрывался тонкой изморозью. Он выглядел как персонаж из мифа, которого оживили, но забыли выдать инструкцию по эксплуатации. Аранис, смотрел на это действо с нескрываемым презрением, но и он выглядел довольным. Эльфийский хрен стоял, скрестив руки на груди, и его идеальная осанка говорила о том, что он готов заморозить половину континента, если кто-то посмеет испортить ему это редкое мгновение торжества. Между двумя эльфами — тёмным и светлым — дистанция составляла метров пять, и оба делали вид, что второй не существует. Это было похоже на развод супругов, которые вынуждены жить в одной квартире, потому что жильё дорогое.

Радж, наш блудный индиец, чья карма прошла через столько кругов ада, что буддийские монахи наверняка с ума бы сошли, пытаясь это осмыслить, сидел в стороне и медитировал. Его губы беззвучно шевелились, повторяя мантры, а руки сложились в мудру, которая, по его словам, «очищала ауру от остатков синтетической скверны». Я не знал, работает ли это, но хотя бы он был занят и никого не пытался убить. Прогресс.

Мракобес, мелкий моб Алины, устроился на капоте «Урала» и вылизывал лапу с таким достоинством, будто он был не порождением Обратного Разлома, а обычным домашним котом, которому просто не повезло с породой. Его фиолетовые глаза время от времени вспыхивали, когда он замечал движение в развалинах, но он не шипел и не бросался — просто наблюдал. Видимо, даже монстры устают от насилия.

Ус тут же занялся привычным делом. Он примостился на капоте уцелевшего «Урала», разложив на коленях потрёпанный ноутбук и скрипучую рацию, скрестив пальцы в надежде поймать хоть какой-то устойчивый сигнал среди бесконечных помех. Начальник СБ рода морщился, вглядываясь в мелькающий экран, и бормотал себе под нос что-то о частотах, шифрах и матушке-России, которая даже в апокалипсисе не может наладить нормальную связь.

Антенна рации, примотанная к обломку арматуры изолентой, раскачивалась на ветру, как указка нервного учителя. Ус крутил настройки, шипел на помехи, стучал по корпусу ладонью — проверенный поколениями русских связистов метод, известный как «метод отцовского удара». И, чудо из чудес, он сработал.

— Новгород на связи, — хрипел динамик, выплёвывая слова вперемешку с белым шумом. — Громов, ты жив? Приём.

— Жив, Игнатий, — прохрипел я в ответ, морщась от боли в рёбрах. Каждое слово отдавалось в грудной клетке тупым нытьём, будто там поселился енот и периодически кусал меня за лёгкие. — Передай Крогу, пусть готовит медблок. И ещё… пусть найдёт мне нормальный матрас. Спать на бетонных блоках — это пытка, запрещённая Женевской конвенцией.

— Вас понял, — из рации донёсся сдавленный смешок. — Крог передаёт привет и говорит, что матрасы есть, но только с наполнителем из моб-пуха. Выбирай: чесаться или спать на камнях.

— Пусть лучше чесотку лечу, чем позвоночник сращиваю, — буркнул я и отключил связь.

Рация захрипела, выплюнула последнее «на связи» и замолчала. Леонид Аркадьевич закрыл ноутбук, убрал его в потёртый кожаный чехол и посмотрел на меня. Его лицо, изрезанное морщинами, как карта забытого материка, несло выражение, которое я уже научился читать за недели совместных мытарств. Это было «я знаю что-то, чего не знаешь ты, и мне это очень не нравится».

— Господин, — сказал он тихо, отложив рацию. — Я поймал странный эфир. На частоте, которую Управление использовало для передачи системных обновлений. Там сейчас… пустота. Но не мёртвая. Живая. Будто кто-то дышит в телефонную трубку, которую забыли повесить.

— Может, остаточный сигнал? — я пожал плечами, хотя мой внутренний барометр уже начал стучать в затылок.

— Остаточный сигнал не пульсирует, — покачал головой Ус. — И не учащается. А этот — учащается. Как сердцебиение. И оно ускоряется.

Через двадцать минут тишины Леонид Аркадьевич принёс напиток.

— Кофе, господин, — произнёс он с таким лицом, будто предлагал мне ключи от рая. — Тёплый. Крепкий. С горьковатым привкусом, собранный по крупицам из последних запасов.

Я принял чашку. Пластик был обжигающим, а сам напиток оказался таким густым и чёрным, что, казалось, ложка могла бы стоять в нём вертикально. Первый глоток обжёг горло, пронёсся по пищеводу, как жидкий огонь, и обосновался в желудке тёплым комком, от которого по телу разлилось блаженное тепло. Этот простой, обыденный жест вернул ощущение нормальной жизни. Будто мы не в разорённой промзоне, а в уютном кафе на Невском, и за окном не корчащиеся в агонии остатки Системного наследия. Я смотрел на этот разрушенный мир: на кучи шлака, покорёженные металлические фермы, торчащие из земли, как рёбра доисторического монстра, на грязный снег, пропитанный токсичной маной, и понимал, что этот кофе — единственное, что связывает нас с прошлым. Тем прошлым, где не было Системы, Ревизоров и глобального форматирования.

— Ус, — я сделал ещё глоток, — где ты его нашёл?

— Профессиональная тайна, господин, — ответил он с лёгким поклоном. — Скажу лишь, что цена была… приемлемой.

— Приемлемой? — я прищурился. — Ты не убил никого ради этого термоса?

— Никого из наших, господин.

Я решил не копать. Некоторые вопросы лучше оставлять без ответов. Особенно когда речь идёт об Усе.

Маша Романова сидела на расстеленном брезенте, постепенно приходя в себя. Её связь с Системой оборвалась. Я видел, как она пытается прислушаться к внутренним голосам, но там было пусто. Кто-то резко дёрнул за провод и выдернул его из гнезда. В голове больше не гудел чужой, холодный голос, не мелькали бесконечные потоки данных, не вспыхивали системные подсказки. Она выглядела потерянной — как человек, который годами носил слуховой аппарат, а потом его выключили, и мир вдруг стал оглушающе тихим. Не тихим в хорошем смысле. Тихим в том, неприятном, когда ты понимаешь, что тишина — это не отсутствие шума, а присутствие чего-то, что ждёт.

Она моргала, трясла головой, будто пытаясь стряхнуть невидимую паутину. Её пальцы непроизвольно дёргались, словно искали интерфейс, которого больше не было. Привыкание к свободе — процесс болезненный. Я помнил это по себе, когда Искра впервые ворвалась в мою жизнь и начала крушить привычные правила. Только у Маши всё было наоборот: она потеряла то, что делало её особенной, и теперь пыталась понять, кто она без Системы.

Но вместе с исчезновением этой связи Маша вела себя странно. Она прижала ладони к мёрзлой земле, и её глаза, недавно ещё затуманенные системными интерфейсами, теперь смотрели осмысленно, но с нарастающим ужасом.

— Земля дышит иначе, — прошептала она, не отрывая взгляда от растрескавшегося асфальта.

Я опустил чашку, насторожившись. Голос Маши звучал не как голос человека, который что-то придумал. Он звучал как голос человека, который что-то услышал. И очень не хотел это слышать.

— В смысле? — спросил я, подходя ближе.

— Она дышала глубоко. Ровно. А теперь… прерывисто. С дрожью. Будто просыпается от долгого, тяжёлого сна и не может понять, где она.

Я переглянулся с Алиной. Моя сестра сидела на ящике из-под патронов, поглаживая своего верного Мракобеса, и в её глазах плескалась тревога. Если Маша, отрезанная от Системы, чувствует планету, значит, дело пахнет керосином. Алина — Пастырь, она связана с Обратными Разломами, с хаосом, с тварями, которые ползут из-под земли. Если бы кто-то и должен был чувствовать, что планета «дышит иначе», так это она. Но она качала головой, и в её взгляде читалось: «Это не мой канал. Это что-то другое».

— Ты уверена, что это не отголоски Насоса? — спросил я, стараясь звучать как можно спокойнее. — Мы только что остановили гигантский пылесос, который высасывал ядро планеты. Вполне логично, что у Земли сейчас своего рода паническая атака.

— Нет, — Маша подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы. — Это другое. Насос был как заноза. А сейчас… будто само тело Земли пытается вытолкнуть что-то. Что-то чужеродное. И это что-то очень близко.

— Насколько близко? — Алина подалась вперёд, и Мракобес на её плече напрягся, выгнув спину.

Маша не ответила. Она просто подняла руку и указала вверх.

Идиллия длилась недолго. Едва команда успела перевести дух, как небо над местностью вспоролось.

Мы привыкли к золотым разломам. Эти красивые, манящие трещины в ткани реальности, из которых лился тёплый свет, сулящий силу и обновление. Мы видели их десятки раз, прыгали в них, как в бассейн с подогревом, и даже научились использовать для своих нужд. Золотые разломы были предсказуемыми, понятными, почти домашними. С ними можно было договориться, их можно было обмануть, обойти, закрыть. Они были частью Системы, а Систему, как выяснилось, можно было взломать.

Но сейчас небо расчертила абсолютно белая, слепящая полоса. Она резала облака, как лазерный скальпель, и от этого света не веяло теплом. Это была пустота. Сама стерильная, бездонная пустота решила прорезать материю нашего мира. Белый разлом не манил и не обещал. Он констатировал факт. Он говорил: «Ваша реальность содержит ошибку. Ошибка будет устранена». От него не исходило маны, не пахло озоном, не было характерного гула, к которому мы привыкли. Вместо гула — абсолютная, неестественная тишина, от которой закладывало уши, как при резком наборе высоты.

Свет не манил. Он внушал первобытный, ледяной ужас, от которого хотелось забиться под ближайший бетонный блок и мелко дрожать там, закрыв голову руками. Это был страх, который обходил мозг и шёл напрямую в позвоночник, в самый древний, рептильный отдел, который отвечал за одну-единственную команду: «Беги». Температура вокруг упала на десяток градусов. Лужи мгновенно затянуло коркой льда, а пар изо рта повалил таким густым облаком, будто мы оказались в криокамере. Чайник Жигано мгновенно замёрз, и вода внутри него превратилась в лёд с тихим, жалобным треском. Тёмный эльф посмотрел на чайник, потом на небо, и произнёс одно слово, которое на его родном языке означало нечто очень нецензурное.

Мракобес зашипел, вжавшись в плечо Алины. Его шерсть встала дыбом, фиолетовые глаза расширились, и он выгнул спину так, что стал похож на мохнатую арку. Алина обхватила его руками, и я заметил, как чёрные нити под её кожей пришли в движение, забегали, словно черви под кожей, реагируя на опасность, которую даже она не могла идентифицировать.

Радж вскочил с земли, прервав свою медитацию. Его лицо, обычно спокойное и отрешённое, сейчас было серым, как пепел.

— Карма, — прошептал он. — Карма изменилась. Она стала… белой.

Я не понял, что это значит, но уточнять не стал. Потому что в этот момент Тишина в моей голове подал голос.

«Саня, — голос Тишины зазвучал непривычно. Он говорил прерывисто, дрожащим шёпотом, с нотками самой настоящей панической атаки. — Мы крупно наворочали. Система вызвала не экзекутора. И даже не ревизора. Это Смотрящий. Архитектор Системного Кода…»

— И что это значит? — мысленно рявкнул я, хотя мой желудок уже скрутило в тугой узел.

«Это значит, что мы мёртвые люди, Саня. Экзекутор — это уборщик с веником. Ревизор — налоговый инспектор с калькулятором. А Смотрящий — это бульдозер, который приехал сносить квартал вместе с фундаментом! Ты только что сломал их любимую игрушку, и теперь они прислали не воспитателя, а ликвидатора!»

— Погоди, — я мысленно сплюнул. — Ты же говорил, что Архитекторы — это типа ботоводы. Они строят, не разрушают.

«Это Архитекторы миров, идиот! А Архитектор Системного Кода — это сущность, которая пишет правила, создаёт единую систему, по которым живут Архитекторы! Это как если бы ты работал дворником, а тут пришёл мужик, который придумал саму концепцию мусора! И теперь он решил, что ты — мусор!»

— Успокойся, — процедил я. — Ты мне нужен в адеквате. Что он может?

«Что он может⁈ Он может переписать законы физики в радиусе действия! Он может удалить гравитацию, если сочтёт её неэффективной! Он может стереть понятие „вверх“ и сделать так, что все начнут падать в небо! Это не босс, Саня. Это админ-панель бога!»

— Очень информативно. И как его убить?

«Его нельзя убить, Саня. Его можно только… пережить. Если повезёт. Что вряд ли».

В этот миг перед нами появился он. Ревизор высшего порядка — Эпсилон.

Он не спустился из разлома, не возник из портала, не вылез из-за угла с криком «сюрприз». Он просто начал быть. Это был сгусток света, сплетённый из острых, сияющих белых линий. Они складывались в странные, неестественно правильные геометрические контуры, от которых ломило глаза. Фигура висела в воздухе в метре от земли, не касаясь её, и от неё веяло абсолютным холодом — таким, что воздух вокруг фигуры застыл, превращаясь в крошечные снежинки, которые тут же осыпались серой пылью. У Эпсилона не было ни лица, ни тела в привычном понимании. Только математическая идеальность, лишённая всякой жизни.

Его контуры складывались и раскладывались, как оригами, собранное безумным математиком. То они образовывали октаэдр, то тетраэдр, то нечто, чему ни одно название на человеческом языке не подходило. Снежинки, падающие вокруг него, застывали в воздухе, образуя идеальную сферическую решётку, словно даже хаос подчинялся его геометрии. И от этой правильности хотелось выть. Потому что правильность без жизни — это самое страшное, что можно себе представить. Это мертвечина, возведённая в абсолют. Это математика без сердца, логика без сострадания, порядок без цели.

Самое страшное было в том, что Эпсилон не пытался говорить. Ему не нужны были лёгкие, голосовые связки и воздух. Он просто транслировал системные уведомления прямо в мозг. И эти сообщения врезались в сознание, как удары кувалды по стеклянной витрине. Каждое слово сопровождалось вспышкой белого света за глазами, и от этих вспышек начинала раскалываться голова, будто мозг пытались вытащить через затылок.

«Обнаружен критический сбой сектора. Удаление мусорных файлов. Форматирование начато».

Слова пульсировали за глазами, выжигая сетчатку. И они были адресованы не кому-то одному. Они шли всем одновременно. Я видел, как Игнатий схватился за голову, как Радж попятился, бормоча мантры, как Алина вцепилась в Мракобеса так, что когти моба впились в её куртку.

— Огонь! — заорал я, не придумав ничего умнее. Адреналин заставил мышцы двигаться быстрее, чем мысли. Искра Пустоты в груди полыхнула синим — отчаянно, яростно, как факел на ветру.

Началась битва. Команда бросилась в атаку, надеясь, что навыки, отточенные в сотнях схваток с мобами, кураторами и эльфийскими ублюдками, смогут пробить эту странную, светящуюся преграду.

Аранис среагировал первым. Эльфийский утырок, чья гордость была уязвлена больше, чем тело, вскинул руки. Температура вокруг него рухнула до абсолютного нуля. Воздух застонал, кристаллизуясь. Аранис сформировал ледяные пики — острые, сверкающие, способные пробить даже самую прочную броню тайных лабораторий Управления. Он метнул их в Эпсилона со всей ненавистью, на которую только способно бессмертное существо. В каждый пик была вложена сила, которая замораживала пространство на молекулярном уровне, разрывая связи между атомами. Аранис не просто бросал лёд — он бросал концепцию холода, воплощённую в кристаллическую форму.

Пики со свистом рассекли воздух. Они прошли сквозь Эпсилона, не оставив на нём ни царапины. Будто его и не существовало в физическом смысле. Лёд пролетел насквозь и врезался в стену цеха за спиной фигуры, разнеся кирпич в крошево. Аранис замер, не веря своим глазам. Его магия, древняя и смертоносная, оказалась иллюзией для этого существа. Эльф стоял, опустив руки, и на его лице, обычно высокомерном и непроницаемом, проступило выражение, которое я видел у него лишь однажды — когда Дарквуд пал и его мир рассыпался в прах.

— Невозможно… — прошептал он. — Я формировал этот лёд тысячу лет. Он замораживал само время. И эта… конструкция… просто проигнорировала его?

Двухметровый тёмный эльф, обряжённый в силу Хранителя Пепла, рванулся вперёд. Синее пламя ледяной силы, вплетённой в его тело, вспыхнуло на кулаках. Он ударил своим тяжёлым обсидиановым молотом со всей силы, вложив в удар всю свою ярость, мощь и синее пламя Искры. Земля под его ногами треснула от одного замаха, а воздух загудел, как натянутая струна.

Молот соприкоснулся с сияющим контуром.

Раздался звук, похожий на треск рвущегося шёлка. Оружие, пережившее тысячелетия войн в Тёмных Землях, рассыпалось в мелкую, блестящую пыль, которая тут же растворилась в морозном воздухе. Жигано остался стоять с одной лишь рукоятью, не веря в произошедшее. Обсидиан, впитавший кровь тысяч врагов, хранивший память о сотнях битв, просто перестал быть. Без взрыва, без осколков. Как файл, перемещённый в корзину и очищенный.

Жигано посмотрел на рукоять. Потом на Эпсилона. Потом снова на рукоять. Его синие глаза — некогда красные, изменённые кристаллом Истинного Льда — потухли.

— Господин, — произнёс он, и в его голосе, обычно грубом и насмешливом, звучала растерянность существа, столкнувшегося с чем-то, выходящим за рамки его понимания. — Я не могу его коснуться.

Эпсилон даже не шевельнулся в ответ на эту бурю. Ему было всё равно. Одним небрежным взмахом руки — жестом, которым обычно отгоняют муху, — он стёр с лица земли половину промзоны.

Звука не было. Взрыва не было. Здания, контейнеры, ржавые конструкции, бетонные плиты — всё просто исчезло. Растворилось в белой вспышке, оставив после себя идеально гладкую, выжженную пустоту. Будто кто-то взял гигантский ластик и провёл им по холсту реальности. Там, где секунду назад стояли стены цеха, теперь зияла зеркальная поверхность, отражающая свинцовое небо. Ни обломков, ни пыли, ни щебня. Ничего. Словно эта половина промзоны никогда не существовала. Даже запах гари исчез. Остался только запах… ничего…

Ворона, которая сидела на крыше, тоже не стало. Вместе с крышей. Вместе с цехом. Я подумал, что это несправедливо. Ворон ни в чём не был виноват.

Ударная волна от этого исчезновения — нет, не воздуха, а самого пространства — отбросила нас, как тряпичных кукол. Меня вмяло в борт «Урала», выбив остатки воздуха из лёгких. Перед глазами заплясали белые мушки. Игнатий рухнул на капот, прижимая к груди ноутбук, как спасательный круг. Раджа швырнуло в контейнер, который устоял чудом, и он сполз по ржавой стене, оставив на металле полоску крови от рассечённого лба.

В тот же миг Катя, не раздумывая ни доли секунды, бросилась вперёд. Она закрыла собой Машу, которая всё ещё сидела на земле, пытаясь осмыслить новое «дыхание» планеты. Невидимая сила — отголосок пространственного стирания — ударила Катю в бок.

Девушка пошатнулась. Из-под куртки брызнула кровь, заливая белоснежный снег алым. Но Катя устояла. Она вцепилась здоровой рукой в брезент, на котором сидела Маша, и держалась, чтобы не упасть и не выдать слабость. Её лицо побелело от боли, но она молчала, стерев с лица все эмоции, лишь побелевшие костяшки пальцев выдавали то напряжение, с которым она цеплялась за брезент. Её ноги подгибались, но она стояла, как стена. Неприступная, окровавленная, но стоящая.

Ус не сдавался, даже когда реальность вокруг нас осыпалась, как штукатурка с потолка в старом доме. Он метнулся к «Уралу» и выдернул из-за сиденья гранатомёт. Старый, советский, с вытертой рукоятью, но вполне рабочий. Камердинер вскинул его на плечо, прицелился в центр светящейся фигуры и нажал на спуск. Его руки не дрожали. Его дыхание было ровным. Его взгляд — абсолютно сосредоточенным. Ус не знал, что такое паника. Он знал только долг и кофе.

Глухой хлопок. Снаряд, оставляя за собой дымный след, понёсся к Эпсилону.

Он не долетел. За метр от сияющих контуров снаряд просто растворился в воздухе. Будто поглощённый самой тишиной. Не было ни вспышки, ни взрыва. Граната просто перестала существовать, превратившись в микроскопическую пыль. Ус опустил гранатомёт и посмотрел на меня. В его обычно непроницаемых глазах читалось полнейшее непонимание. Не страх — именно непонимание. Как у человека, который всю жизнь пользовался проверенным инструментом, и вдруг инструмент перестал работать.

— Господин, — произнёс он ровным голосом. — Рекомендую сменить тактику. Физическое оружие неэффективно.

— Спасибо за рекомендацию, Ус, — процедил я. — Запиши в протокол.

Я стоял, вцепившись в борт броневика, и смотрел на это. Мои ноги подкашивались. В моей груди Искра Пустоты билась в истерике, сворачиваясь в тугой комок и отказываясь реагировать на этот белый свет. Она металась, как птица в клетке, и каждый раз, когда свет Эпсилона касался меня, Искра съёживалась, теряя яркость. Синее пламя на моих пальцах мигало, как лампочка с плохим контактом. Я никогда не чувствовал свою силу такой… маленькой.

Я смотрел на то, как Аранис бессильно опускает руки, понимая, что его магия бесполезна. Как Жигано роняет рукоять от молота, понимая, что его сила ничего не значит. Как Катя истекает кровью, но не сдвигается с места, прикрывая Машу. Как Ус методично перезаряжает гранатомёт, хотя и понимает, что это равносильно попытке остановить цунами плевками.

Рядом со мной Алина шептала что-то на языке Обратных Разломов. Чёрные нити обвивали её руки, дрожа, как натянутые струны. Она пыталась открыть Разлом — маленький, едва заметный, достаточно, чтобы хотя бы эвакуировать Машу. Но нити рвались одна за другой, как паутина на ветру. Хаос не мог пробиться сквозь этот белый порядок. Порядок Эпсилона был тотальным, абсолютным, вездесущим. Он не оставлял места для хаоса. Для свободы. Для нас.

Горькое осознание накрыло меня с головой, окатив ледяной волной бессилия. Мы сражались не с обычным врагом. Не с существом из плоти и крови, которое можно убить, отравить или обмануть. Не с Архитектором, который строит миры, и не с Куратором, который ими управляет.

Это была сама Система.

Она пришла зачистить вирус. Пришла стереть всё лишнее, вырезать опухоль, вернуть наш сломанный, непослушный мир в состояние стерильной, холодной правильности. И против этой силы наши умения, наши навыки, наша магия и наше оружие были абсолютно, тотально, бескомпромиссно бессильны.

Я вспомнил все свои победы. Насос. Ворона. Дарквуд. Сотни мобов, десятки квестов, бесконечные схватки на грани смерти. Каждый раз я находил выход. Каждый раз Искра Пустоты выручала меня, давала силу, превосходящую любую преграду. Но сейчас Искра молчала. Она не могла противостоять тому, что было старше, больше и мощнее, чем сама концепция силы. Как вирус не может победить иммунную систему целой планеты. Как искра не может сжечь океан.

«Саня, — Тишина в моей голове тихо всхлипнул. — Мы ведь не выкрутимся, да?»

Я не ответил. Я просто смотрел, как Эпсилон медленно поднимает свою геометрическую руку, готовясь нанести следующий удар. Удар, который сотрёт нас всех — вместе с нашими амбициями, страхами, надеждами и той самой Искрой, получив которую, я прошёл через ад.