Я включаю настолько горячую воду, что пар мгновенно заполняет комнату, от чего я больше не вижу своего отражения в зеркале. Я просто не знала, что сказать Тиму после его признания, и сбежала. Быстро, словно ошпаренная, неслась по переходу под его доносившиеся вослед крики, пока снова не оказалась в доме, а затем пришла сюда, чтобы принять ванну.

Пытаясь хоть немного успокоиться, я включаю маленькое радио, что стоит на выступе у самого края ванны. Звучащий из динамика Брамс с его агрессивными пассажами струнных не особо расслабляет, но кажется весьма уместным.

Я погружаю пальцы ног в воду — кипяток обжигает и колет кожу, но я всё равно опускаюсь ниже, наблюдая, как краснота ползёт по телу точно предупреждающий знак. Эта нестерпимая жара приносит облегчение. По крайней мере, я хоть что-то чувствую. Я соскальзываю в воду целиком, пока не ухожу под неё с головой, так что снаружи остаётся только лицо, а подбородок покачивается на поверхности.

Я лежу здесь, прислушиваясь к стуку и скрипу старых водопроводных труб и к тому, как они облегчённо вздыхают, стоит мне перекрыть краны пальцами ног. Струнные Брамса идеально вплетаются в эти звуки, заполняя паузы.

— Иви? — доносится из-за двери голос Тима, а следом раздаётся тихий стук его костяшек о дерево. — Иви, можно мне войти?

Музыка Брамса достигает своего крещендо: оркестр вступает с резкими, сокрушительными каскадами нот, создавая настоящий музыкальный хаос. Я вожу пальцами под водой, разглядывая сквозь рябь их покрасневшие, воспалённые кончики, но храню молчание.

— Иви, пожалуйста! Можно я всё объясню?

Я продолжаю молчать. Но он всё равно продолжает:

— Маме было стыдно. Девчонка, ради которой отец её бросил, была настолько моложе, что мама знала — у неё за спиной шепчутся абсолютно все. Ей надоело, что люди смотрят на неё с жалостью, она не хотела до конца своих дней оставаться в роли всеми брошенной и опозоренной жены. Поэтому она сделала подтяжку лица и увеличила грудь. Но хирург всё испортил. Результат был ужасным. И она решила, что единственный выход — уехать в Лос-Анджелес, начать там всё с чистого листа под другим именем и обратиться к местному специалисту по пластике.

— Она могла бы просто уехать, — отзываюсь я. — Ей незачем было инсценировать собственную смерть.

— Ей хотелось — какая ирония — спасти лицо. К тому же у неё всегда была тяга к драматизму… Я пошёл у неё на поводу, потому что она моя мама, она была совершенно раздавлена, и это всё, чего она от меня ждала.

— Мы же устраивали похороны! — мой голос срывается на крик. — Мы поддерживали тебя, ты ведь так горевал! — у меня перехватывает дыхание, когда я вспоминаю, насколько искусно Тим «горевал».

— Я просто делал то, что просила моя мама, — оправдывается Тим. — Делал это, потому что люблю её. Вспомни обо всём, на что ты сама шла ради Хьюго, потому что любила его.

И то правда, я ведь шла на уступки Хьюго. Закапывала трупы, подставляла саму себя, закрывала на всё глаза. Я столько всего натворила ради любви. Возможно, мне стоит дать Тиму шанс. Наверное, все мы со своими изъянами, и никто из нас не совершал идеальных поступков (уж точно не в этом доме), а главное — это то, что сейчас он доверился мне и открыл правду.

Я уже заношу одну ногу, собираясь выбраться из ванны, как вдруг на выступе сбоку раздаётся какой-то треск. Последнее, что я успеваю увидеть, — это летящий прямо в меня радиоприёмник. Грохот, всплеск. Искры заполняют ванну, электрические разряды прошивают воду, словно мелкая рыбешка уплывает от акулы, и Д'Олобелль погружается в полную темноту.