Жара начинает по-настоящему давить. Казалось бы, после вчерашней грозы должно было хоть немного посвежеть, но по ощущениям стало только хуже. Джесс отбросила в сторону своего «Талантливого мистера Рипли» — слишком душно, чтобы читать. Я аналогичным жестом швырнула свою книгу рядом.

Для смены обстановки мы ушли подальше от здания и устроились у пруда в надежде либо хоть как-то отвлечься, либо поймать озарение, кто же всё-таки творит с нами всю эту дичь. На данный момент у нас всего два варианта: Мадлен, которая нас люто ненавидит, но никак не могла разузнать наши секреты, либо мертвая девчонка.

— Мадлен сегодня ничего не выкладывала, — подал голос Хьюго. Он развалился прямо в камышах без рубашки, устроив свою ногу в ботинке у меня на коленях.

— Слишком занята планированием следующей пакости, — хмыкнула СиСи, почесывая укушенную лодыжку. — Праздность — мать всех пороков, а она без дела сидеть не привыкла.

— Но зачем ей так отчаянно пытаться покалечить мой пенис? — Тим обиженно выпятил нижнюю губу. — Он ей ничего плохого не сделал.

— Сам-то он нет, но вообще-то ты как-то раз обвинил её в том, что она делает римминг15 стаканчикам из-под йогурта, — напомнила Джесс. — Да ещё и видео в сеть выложил.

— Это было год назад. Явно не повод ломать мне жизнь.

— От неё и сообщений сегодня не было, — заметила я, гипнотизируя экран телефона.

— Кажется, ты немного поторопилась с выводами, — отозвался Тим, разворачивая свой мобильник дисплеем к нам.

Там было видео от Мадлен, опубликованное буквально пару минут назад.

— Почему я его не вижу? Почему у меня его нет? — заворчал Хьюго, яростно обновляя свою ленту.

— Тим, погоди, я думала, ты разбил свой телефон? — нахмурилась Джесс.

— Это мой запасной— поясняет Тим. — Всегда ношу его с собой. Короче, зацените это. Ходячий Трэш.

Мадлен сидит в каком-то уродском розовом бархатном кресле и со скорбным видом смотрит прямо в объектив.

«С самого детства я была жертвой ужасного заговора, целью которого было разрушить мою жизнь. Группа людей, чьи имена я не могу назвать по юридическим причинам, травила меня на протяжении всей моей учебы. Их возглавляет особа, настолько лишенная морали и сострадания к окружающим, что готова уничтожить меня любой ценой. Я только что со своей командой юристов и частным детективом провела встречу — он как раз копал под эту компанию — и узнала такие вещи, огласки которых они точно не захотят. Мои адвокаты пока советуют мне помалкивать, но моему терпению пришел конец. Мне больше нечего терять. У них есть время до конца дня, чтобы явиться с повинной и сознаться во всём, что они со мной сделали, а также заявить руководству университета, что всё это было ложью, чтобы я могла вернуть свою жизнь. Иначе я вытащу всё их грязное бельё наружу. На законы мне теперь плевать». Она придвигается ближе к экрану, сверля камеру тяжелым взглядом. «Вы сами прекрасно знаете, о ком речь. У вас есть десять часов, или я солью на вас абсолютно всё и превращу вашу жизнь в ад. Игнорируйте меня на свой страх и риск, сучки».

В самом конце видео она улыбается на камеру, слегка склонив голову набок, а её глаз при этом безумно подергивается.

— Нам конец, — выдыхает СиСи. — Если она реально всё раскопала, нам просто конец.

— Я ведь не в университет поеду, да? Я поеду нары согревать, — Джесс начинает всхлипывать.

— Да не может она ничего знать, — отмахивается Тим. — Ладно, про всякие мелкие косяки она, допустим, в курсе, но прото самое она знать точно не может.

Мой пульс зашкаливает, ладони мгновенно становятся влажными.

— С чего ты взял, что не может? Нас уже змеи в собственном доме кусают. Какая чертовщина будет следующей?

— Не может, — повторяет Хьюго, выпячивая грудь колесом. — Мы действовали максимально аккуратно. К тому же мы не сделали ничего плохого.

Хьюго всегда гнул эту линию. Я знаю, что он искренне считает себя неприкасаемым для большинства юридических и моральных рамок, которые писаны для обычных людей, но только не в этот раз. В этот раз мы действительно совершили преступление, и сколько бы он ни притворялся, что мы чисты, это нас не спасет.

— Слушайте, а что за фильтр у неё на этом видео? Сама выглядит как поехавшая, но кожа просто топ, — замечает Джесс.

— О боже мой, она мне в директ написала! — вскрикивает СиСи, от ужаса роняя телефон прямо в камыши.

— Тебе надо разбить его к чертям, как это сделал я, — авторитетно советует Тим.

— Мне она тоже прислала сообщение, — мрачно произносит Хьюго.

Я судорожно проверяю свой телефон.

Мадлен: нам нужно поговорить, хватит меня игнорировать. Я могу рассказать всё всем, а можем как-то договориться.

Мадлен: Я СКАЗАЛА, ХВАТИТ МЕНЯ ИГНОРИРОВАТЬ. Если я всё расскажу, это тебя уничтожит. Тебе конец.

Мадлен: Либо ты сама признаёшься во всём, что со мной сделала, и тогда я молчу, либо я тебя утоплю и солью абсолютно всё и всем.

Мадлен: Ты хоть понимаешь, что то, что ты натворила, противозаконно?

Мадлен: У тебя два часа до того, как я нажму кнопку уничтожения твоей жизни.

— Это она, — говорю я. — Всё это — её рук дело. Без понятия, откуда она про всё прознала, но она в курсе. Она просто издевается над нами, методично, один за другим сливает наши секреты, пока не подберётся к самому главному. Мы должны помешать ей рассказать об этом кому-то ещё.

Остальные быстро перечитывают сообщения на моём экране.

— И что нам делать? — сглотнув, спрашивает Тим.

— Пригласим её сюда. Прямо сегодня, вечером, — заявляю я. — И разберёмся со всем этим раз и навсегда.

— А мы можем… ну, не знаю, держать полицию наготове на всякий случай? — робко предлагает Джесс.

СиСи берёт её за руку:

— Джесс, любовь моя, мы не можем привлекать полицию, ведь речь идёт отом самом поступке, из-за которого нам всем будет очень, очень плохо, если копы о нём пронюхают. Понимаешь?

Она говорит мягко, но её слова тут же вызывают у Джесс волну паники.

— Блять, ты права. Мы обязаны её остановить! — вскрикивает Джесс. — Хотя я всё равно считаю, что это может быть дело рук Эмбер. От неё всегда веяло чем-то в духе «я вернусь с того света и заставлю вас страдать», ну вы понимаете?

— Я напишу ей, — вызывается Тим.

Мы все нависаем над его плечом, гипнотизируя экран телефона, пока он набирает текст.

Тим: Приезжай в Д'Олобелль сегодня вечером, как стемнеет. Сделай так, чтобы тебя никто не видел, иначе все сразу поймут, что в своём видео ты говорила именно о нас. Выключи телефон и заблокируй геопозицию. Мы готовы поговорить, но должны быть на 100 % уверены в собственной безопасности. Никто и никогда не должен узнать, что твоя речь шла о нас.

— Блять, это что, ещё одна змея?! — вскрикивает СиСи, выпрыгивая из камышей, пока в траве скользит длинная, похожая на зелёный шланг тварь.

— БЛЯТЬ! ЗМЕЯ! — вопит Джесс, тоже подпрыгивая на месте.

Небо над нашими головами снова начинает хмуриться, собирается огромная темная туча, и по всему поместью проносится сильный порыв ветра. Камыши колышутся, пригибаясь к самой земле от яростного рева ветра, который приятно холодит нашу липкую кожу. Над головой раздается оглушительный грохот, и на нас обрушиваются крупные, тяжелые капли дождя. Мы со всех ног мчимся к дому. То, что должно было принести долгожданное облегчение и сбить духоту, напротив, кажется гнетущим и агрессивным. Темные облака опускаются всё ниже и ниже. Мы бежим прочь от ливня и настоящей змеи — прямиком в дом, чтобы подготовиться к явлению змеи метафорической.

В холле темно. Остальные спорят и ругаются наперебой в гостиной, решая, как лучше прижать Мадлен к стене, но я незаметно ускользаю. Мне нужно побыть одной пару минут, чтобы проветрить голову. Статуя Бабушки-собаки стоит немного криво, не совсем там, где обычно. Я подталкиваю её обратно на законное место и хлопаю по голове. Интересно, что бы она обо всём этом подумала? Наверняка весь этот цирк привел бы её в полный восторг.

— Ты смотришь, бабуля? — шепчу я. В конце концов, она сама просила поставить её в холле, чтобы всегда присматривать за тем, что творится в Д'Олобелль.

Погладив её напоследок, я поднимаюсь по лестнице, то и дело останавливаясь, чтобы поразглядывать развешанные вдоль ступеней семейные портреты в рамах. Папа любил называть это место «Галереей Д'Олобелль». Он всегда повторял, что здесь как на ладони выложена вся история нашего рода — нужно только уметь смотреть.

Я веду пальцами по позолоченным краям рам, на ощупь пробираясь вдоль темно-бордовых стен, пока ступеньки скрипят под моими ногами. На самом деле на этих стенах не осталось ничего ценного. Всё самое дорогое раньше висело в галерее рядом с библиотекой, но папе пришлось распродать большинство значимых картин, чтобы покрыть расходы на бесконечные судебные тяжбы и оплату моей учебы. Сейчас та комната пугает своей пустотой; её заперли на замок, ведь покажи мы кому-нибудь, насколько опустела некогда великая коллекция Д'Олобелль, позора было бы не избежать. И без того тошно: если присмотреться, по углам уже вовсю разрастается плесень, а от плинтусов незаметно поднимается сырость. Нельзя, чтобы все узнали, что мы лишились нашего бесценного искусства.

Я останавливаюсь у портрета, где изображена я вместе с родителями, написанного несколько лет назад. К тому времени они уже жили порознь, но мамочке кровь из носу нужно было разослать рождественские открытки, чтобы сохранить видимость благополучия, так что нам всё равно пришлось позировать. Следующая картина — из времён, когда я была намного младше: мне семь лет, и я снова в том ужасном праздничном платье. Я улыбаюсь, а мои глаза сияют блеском, который, могу с уверенностью сказать, целиком и полностью на совести художника. Я вообще не помню периода в жизни, когда выглядела настолько живой. Дальше я становлюсь ещё моложе: три года. Затем совсем младенец. А ещё раньше — в мамином животе, её обнаженный портрете, который написал какой-то известный художник. Она всегда считает своим долгом демонстрировать его гостям, когда те приходят в дом — правда, только если они привлекательны.

Затем мы доходим до Бабули — до её кричащих костюмов, безумных фиолетовых волос, огромных очков и броских, массивных украшений, которые она сочетала абсолютно с каждым своим нарядом, пока дедушка наблюдал за ней с восхищением. Он всегда говорил, что без неё его жизнь была бы серой. Я останавливаюсь, потому что добралась до своей любимой части: снимков Бабули с папой, когда тот был ещё ребёнком, и портретов, где она беременна им — в платке и огромном струящемся кафтане. Дальше идут её фотографии с членами Котерии. С её друзьями. Один из них был фотографом — вечно забываю, кто именно. Кем бы они ни были, сами они в кадре никогда не появлялись.

Следом висит групповой портрет их всех, старая Котерия. Но он выглядит меньше — на нём не хватает троих. Есть ещё одна, финальная картина, где они запечатлены в полном составе. Мне кажется, её писали с фотографии: дата в углу рядом с подписью гласит, что полотно закончено в ноябре, но небо на нём лазурно-голубое. Судя по зелёной траве и густой листве деревьев на заднем плане, там запечатлено лето. Я наклоняюсь ближе и замечаю красные крапинки на блузе моей прабабушки. Они выглядят намеренными — словно капли краски нанесли поверх одежды уже потом. Я отвожу взгляд.

Следующий портрет — статный мужчина в армейской форме. Без сомнения, запечатлён как раз перед отправкой на фронт. Но когда я снова бросаю взгляд на Котерию, красные пятна буквально пляшут перед моими глазами. Они кажутся крупнее, агрессивнее, они выпрыгивают вперёд, словно издеваясь надо мной.

После этого экспонаты становятся менее интересными, вплоть до картин с самим Эдгаром. На них он исполняет те самые иллюзии, благодаря которым прославился на весь мир, которые он встроил в конструкцию этого дома при его проектировании. Я иду дальше по коридорам. После вчерашних разоблачений в воздухе Д'Олобелль появилось какое-то гнетущее напряжение, будто из клетки выпустили нечто зловещее. Я вздрагиваю от резкого порыва холодного воздуха, охваченная внезапным чувством, что сзади кто-то есть. Я сворачиваю за угол, оглядываясь через плечо, уверенная, что слышу шаги, но там никого нет. И лишь когда я снова поворачиваю голову вперёд, я понимаю свою ошибку и на всём ходу врезаюсь в Дейзи — те самые рыцарские доспехи. Она со скрежетом и стоном покачивается, а затем начинает заваливаться на меня.

Последнее, что я успеваю заметить перед тем, как вес Дейзи обрушивается на меня — это лезвие топора, выпадающее из её руки. Топора, которого у этой статуи раньше никогда не было.