… Герр стоял перед Бари, низко склонив голову. Он даже не дышал — будто любое движение могло ухудшить его положение. Он ждал решения Главного Конструктора так, как ждут приговора.

Бари начал издалека. Его голос был ровным, почти холодным — и от этого ещё страшнее. Будто он и не злился вовсе. Будто всё происходящее — лишь формальность.

— Когда ты получаешь самое большое удовлетворение? — спросил Бари.

Герр поднял глаза — растерянные, виноватые, честные.

— Самое большое удовлетворение... — он сглотнул. — Физическая близость с Доной.

Бари едва заметно дёрнулся. Словно кто-то ударил его под дых. Он не ожидал услышать это вслух — так просто, так искренне, так… низменно.

Он заставил себя говорить ровно:

— А как же духовность? Ты говоришь о чувственных интересах. А где постижение истины? Где познание мира?

Герр нахмурился, будто не понимал, что от него хотят.

— А разве нельзя через близость достичь духовного единения? — тихо сказал он. — Я не мыслю полного бытия без неё. Мои сны полны её. Все мои мысли возвращаются к ней. Она… всюду. Мне кажется, я знаю о ней всё: как меняется её лицо, когда ей грустно, когда радостно, когда страшно. Я хочу, чтобы она была счастлива. Я хочу делать для неё что-то. Зажигать свет в её глазах. Завоёвывать её сердце снова и снова.

Бари слушал — и не узнавал своё создание. Он не вкладывал в него такого. Это были голые эмоции — сильные, необузданные, не поддающиеся ни какой логики.

«Неужели Лилис действительно создала нового обитателя? — промелькнула у него в голове. — Или эти мысли родились из чувств к Доне?

Бари знал, что влияние женщины на мужчину может быть огромным. Именно поэтому он не хотел создавать женскую особь. Но злой рок сыграл с ним злую шутку. Его переиграла именно женщина.

Его женщина.

Она, чтобы отомстить за ненавистный ей эксперимент, подпитала амбиции и зависть Сата, и это заставило его создать жену для обитателя, копию-двойника Лилис. И это нарушило все планы Бари.

Он поднялся из-за стола. Сцепил руки за спиной. Голос стал твёрдым, как камень:

— Вы не хотели жить в безопасности. Вы нарушили правила. Ну что ж… идите. Я вас не держу.

Герр побледнел. Но молчал.

— За пределами вас ждёт другая жизнь, — продолжил Бари. — Опасная. Грубая. Каждый день будет борьба за выживание. Идите!

Он хмыкнул, но в этом звуке была грусть и разочарование.

— Только не обделайтесь от страха, когда встретите зауропода или левиафана. Они вас, конечно, не сожрут, но вид у них… впечатляющий. Если повезёт — вы их приручите. И будет вам транспорт и пахарь. Идите и докажите мне, что вы равны мне.

Герр молча повернулся и поплёлся к выходу. Плечи его были опущены. Шаги тяжёлые. Он выглядел так, будто нёс на себе весь мир.

Бари вздохнул — тяжело, почти с сожалением…

На следующий день он ждал их у ворот.

Герр и Дона медленно шли, держась за руки. Словно каждый шаг отрывал их от прошлого. На лице Герра была печать скорби — настоящей, глубокой. Он понял, что потерял доверие. Что его намерения, казавшиеся ему светлыми, для другого оказались нарушением. Что добро и зло — не всегда то, чем кажутся.

Он хотел попросить остаться. Но губы его дрогнули, а глаза наполнились слезами.

Дона же, резко дёрнув его за руку, кивнула в сторону ворот и тихо, почти шёпотом, но с железной уверенностью сказала что-то о том, что они справятся сами.

И они, не оглядываясь, ушли.

Герр и Дона уже скрылись за воротами. А Бари всё стоял неподвижно, словно статуя. Он смотрел туда, где ещё мгновение назад были их силуэты, и не мог заставить себя отвернуться. В груди что-то медленно, мучительно ломалось — не кость, не плоть, а что-то куда более важное.

Он потерял не обитателей. Он потерял контроль.

Он потерял веру в собственную непогрешимость.

И самое страшное — он потерял часть себя.

«Я не справился. Мне дали мир — а я не удержал даже двух существ.

Я создал обитателя — и не смог его направить.

Я учил — и меня не услышали.

Я дал им добро — а они выбрали зло.

Или…

Или я просто не понял, что для них было добром?»

Эта мысль была невыносима.

Бари опустил голову. Он почувствовал себя не Главным Конструктором, а стандартной био-единицей, только что активированной в Нексус-Центре[1] — пустым протоколом без функций и приоритетов.

Шаги за спиной прозвучали мягко, почти неслышно.

Булат не стал говорить сразу — просто встал рядом, глядя на ворота.

— Ты сделал всё, что мог, — произнёс он наконец.

Его голос, как всегда, был ровный и спокойный.

— Их уход — не твой провал. Это их путь. Любая система стремится к развитию. Даже если это развитие выглядит как нарушение правил.

Бари не ответил. Но его плечи чуть дрогнули.

Булат продолжил:

— Ты не потерял контроль, Бари. Ты дал им свободу. А свобода всегда выглядит как хаос, пока не оформится в новый порядок. Так было с времён сотворения Системы.

Эти слова были логичны. Но легче от этого не становилось.

Потом к ним подошла Физия. Она мягко коснулась руки Бари — так, как никогда прежде не позволяла себе прикасаться к Главному Конструктору.

— Твои эмоциональные модули перегружены, — сказала она тихо.

Это была не жалость и не вопрос. Просто констатация, точная, как диагноз.

Бари на мгновенье закрыл глаза.

— Твоё состояние нестабильно из-за обитателя, — продолжила Физия. — Но ты уже создал его. Больше ты для него ничего не можешь сделать. Его жизнь — это не послушание Создателю. Это выбор. И он сделал свой. Это не предательство, Бари. Это выход за пределы исходного алгоритма. Это эволюция протоколов.

Булат слегка наклонил голову в знак согласия с Физией.

— Она права, — сказал он ровно. — Любой алгоритм, столкнувшись с непредвиденным поведением объекта, проходит фазу перегрузки. Это не слабость. Это адаптация.

Булат говорил без эмоций, но в его словах была та твёрдость, которая держит конструкцию, когда её трясёт.

— Ты просто столкнулся с новой переменной. И твоя реакция — нормальна. Система, которая не испытывает перегрузки, — мёртвая система.

Он посмотрел Бари прямо в глаза — спокойно, уверенно, без тени сомнения. И, слегка улыбнувшись, добавил:

— Значит, ты — жив. И ты не один. Мы поддержим тебя, если Род признает проект провальным.

Бари посмотрел на них обоих — на Булата, стоящего как скала, и на Физию, тёплую, как утренний свет.

Она шагнула ближе, её голос стал мягче, но не менее уверенным:

— И не думай о том, что скажет команда. Они поддержат тебя. Все. Даже аресская язва Сат, который ворчит на всё живое. Даже вольнолюбивая Лилис, которая всегда идёт наперекор. Даже Лексерман, блюститель порядка, что видит мир только через протоколы.

Она коснулась его руки чуть крепче.

— Потому что с точки зрения Вселенной ты не нарушил закон, Бари. Ты следовал ему. Ты создал жизнь — и позволил ей идти своим путём. Это называется эволюция.

Бари выпрямился. Его губы дрогнули в подобии улыбки. И он тихо произнёс слова благодарности.

Булат и Физия лишь молча кивнули.

… Сат, закрыв глаза, сидел в мягком кресле в приёмной Великого шерифа на Тильбюри. В ожидании приёма он устроил себе мозговой штурм.

В его голове спорили двое: один — ненавидящий Бари и жаждущий уничтожить его; другой — учёный, восхищающийся Главным Конструктором.

Первый предлагал варианты мести — один страшнее другого.

Второй пытался убедить, что Бари просто оказался удачливее. И что ненависть — плохой инструмент для точных расчётов.

— Дружище! — услышал он знакомый голос.

Один из сотрудников лаборатории физиков в Пантеоне стоял перед ним, сияя своей обычной добродушной улыбкой.

— Я думал, ты на Голубом Марбле, в новом святилище баловней судьбы.

Сат открыл глаза и отсалютовал рукой.

Одного взгляда хватило, чтобы заметить: лицо физика, обычно мягкое и спокойное, было тревожным — как у птицы, почуявшей бурю.

Он не был Избранным. Он был гиперборейцем — потомком тех, кто когда-то жил «за северным ветром Бореем».

Жрец науки.

Хранитель тайн природы.

Существо, почти равное детям Рода.

— Дела привели, — неопределённо ответил Сат. — А ты чего нос повесил? Он у тебя и так мясистый, а сейчас вообще до пола свисает.

Гипербореец вздохнул, теребя удлинённое ухо.

— Да я уж не знаю, куда с этим идти. Последняя надежда — Великий шериф.

Сат жестом предложил продолжать.

— На Тильбюри надвигается климатический апокалипсис, — сказал гипербореец. — Грядёт гигантская природная катастрофа. Землетрясения, цунами, ливни такой силы, что обитатели планеты таких еще и не видели.

— С чего бы? — усмехнулся Сат. — Что спровоцирует?

— Сначала думали — природа мстит. Урбанизация, индустриализация, глобальная торговля… Ты знаешь, как это бывает. Моя планета погибла так же — мы потеряли связь с природой и поплатились за это.

Он замолчал, затем добавил:

— Но это всё ерунда по сравнению с тем, что происходит сейчас на Селене.

Сат напрягся.

— На спутнике Тильбюри?

— Да. Всё гораздо сложнее. Это не мы, живые существа, довели до такого. Это идёт из космоса. Межпланетная пыль. Она меняет климат.

— Но на это нужно время. Как так быстро?

— Наши учёные наблюдают бледный конус света над горизонтом — на закате в одних местах, на восходе в других. Концентрация пыли растёт. Постоянная облачность уже наступила. Мы ничего не можем сделать.

Сат задумался так глубоко, что не услышал, как его пригласили. Гипербореец дёрнул его за руку, указывая на открытую дверь. Но Сат лишь улыбнулся своей «САТанинской» улыбкой — дикой, язвительной, почти хищной.

— Мне больше нет нужды в приёме, — сказал он и поднялся.

Он попрощался с приятелем-физиком и вышел из Магистрата. Теперь он должен был вернуться на Арес.

Но сначала — остановка на Селене. Это был не просто спутник. Это был Межзвёздный корабль-лаборатория. Он обязан увидеть всё своими глазами. И главное — сверить увиденное с теми мыслями, что уже начали формироваться в его голове.

[1] Здесь не просто собирали Избранных. Здесь инициировали сознание: биокод соединялся с памятью, а тело — с разумом