Пальцы Кати Крог скользили по ремню моих штанов с грацией удава, который примеряется к аппетитной морской свинке. Огонь в камине бросал оранжевые блики на её кожу, а в воздухе висела такая концентрация феромонов и неприкрытого желания, что ими можно было бы отравить целый взвод бедных индусов.

«Ну? — ёрничал Тишина в моей черепной коробке. — Ты же могучий S-ранг! Ты можешь увернуться от пули, а тут всего лишь кружевной комплект и хищный взгляд! Действуй! Сдашь нормы ГТО по парной акробатике!»

— Тишина, заткнись, — мысленно огрызнулся я, чувствуя, как её горячее дыхание в буквальном смысле — обжигает мою шею. — Я не собираюсь прыгать в постель с сестрой своего бизнес-партнёра накануне совета, где мы будем делить город. Это называется «конфликт интересов», а не «романтика». Да и не нравится она мне.

«А я думаю, это называется: единственный способ согреться в эту зиму, — хмыкнул голос. — Она же красивая. И, судя по ауре, очень… гибкая. И настойчивая. Отказать женщине такого калибра — это как отказаться от легендарного лута. Какой ты после этого S-ранг? Позорище системы!»

Я мысленно показал Тишине средний палец, что в пространстве сознания выглядит весьма эффектно и мягко, но непреклонно перехватил запястье Кати, прежде чем она успела расстегнуть пряжку.

— Катюш, — сказал я ровным, почти деловым тоном, отступая на шаг. — Ты выглядишь потрясающе. Честное слово. Если бы у нас была премия «Мисс Апокалипсис», ты бы забрала корону, ленту и ядерный чемоданчик в придачу. Но…

Она изогнула бровь, и её губы дрогнули в полуулыбке, в которой смешались удивление и лёгкая обида. Она не привыкла к отказам. Особенно от тех, кого сама выбрала в жертвы… то есть, в партнёры.

— Но? — протянула она, и голос её стал ещё ниже, превратившись в мурлыканье сибирской тигрицы. — У тебя есть кто-то другая? Или ты боишься Димку? Он только рад будет породниться с самым опасным человеком Северо-Запада.

— Я боюсь не Димку, — я отпустил её запястье и прошёл вглубь комнаты, к столику с чайным сервизом, чисто чтобы занять руки. — Я боюсь за тебя. И за наше общее дело. Видишь ли, Катя, у меня есть одно дурацкое правило. Я не строю семьи с женщинами, которые смотрят на меня так, будто прикидывают, из какого места у меня проще вырезать ядро для нового артефакта.

Она моргнула. Затем откинула голову назад и рассмеялась. Её смех был густым, искренним, и от него по моей спине снова пробежал табун мурашек.

— Ты зануда, Громов, — констатировала она, бесстыдно потягиваясь у камина. — Скучный, правильный зануда под маской маньяка-убийцы. Я думала, ты стал… проще. Столько всего пережил…

— Я стал прагматичнее, — парировал я, наливая себе остывший чай. — Я умею считать риски. И риск тут такой: мы с Димой сейчас пытаемся запрыгнуть в последний вагон уходящего поезда под названием «Спасение Новгорода». Если я пересплю с тобой сегодня, завтра на совете Дима будет думать не о том, как мне помочь, а о том, не собираюсь ли я кинуть его ради твоих красивых глаз. А я не хочу, чтобы мой главный логист параноил. Мне нужна его голова, работающая над цифрами, а не над планами моей ликвидации.

Катя посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом. Во взгляде больше не было обиды. Только холодный расчёт. Она была умной. Очень умной. И это делало её в сто раз опаснее любой Ткачихи.

— Ладно, — наконец сказала она, пожав обнажённым плечом. — Я подожду. Но учти, Саша, я привыкла получать то, что хочу. Рано или поздно ты сдашься.

«Хрена с два.»

— Это мы ещё посмотрим, — я кивнул на соседнюю дверь. — Там ванная. И, кажется, я видел в шкафу халат. Оденься. А то Дима зайдёт и решит, что я попытался тебя сожрать, а потом передумал из-за пищевой аллергии на кружево.

Она фыркнула, подхватила с кресла свой халат и, покачивая бёдрами, удалилась, бросив напоследок взгляд через плечо, который мог бы растопить ледник.

Когда за ней закрылась дверь, я выдохнул и рухнул в кресло.

«Отличный отказ, — съехидничал Тишина. — Десять из десяти за дипломатию. Минус сто за инстинкт самосохранения. Она же тебя теперь съест. В переносном смысле. Или в прямом. С неё станется».

— Заткнись, — повторил я, но уже без злобы.

Голова гудела не от желания, а от осознания того, насколько всё становится сложно. Раньше всё было просто: убей босса, разлом закрывается, мир спасён. Теперь к этому добавились монополии, индийские наёмники, социопатичные сёстры бизнес-партнёров и перспективы строительства семьи в условиях апокалипсиса. Дайте мне обратно Пустошь. Там было честнее.

* * *

Совет Дворян собрался в парадном зале кремля, который после Ладоги-1 превратился из музейного экспоната в аналог штаба армии. Тяжёлые дубовые столы были сдвинуты в огромный прямоугольник, освещённый люстрами, которые теперь питались всё той же моб-энергией. Свет был ровным, белёсым, без мерцания, и от этого лица сидящих за столом казались ещё более бледными и уставшими.

Игнатий Сергеевич председательствовал с хищной грацией старого волка. Рядом с ним сидели аналитики «Круга», но сама элита Новгорода: дворяне, составляла основную массу.

Я сидел по левую руку от Игнатия, рядом со мной Дима Крог, который с невинным видом пил кофе, словно не его сестра пятнадцать минут назад пыталась соблазнить меня у камина. Напротив, устроились главные «консерваторы» рода: Павел Егорович Вяземский — толстый, потеющий владелец половины города, и Инна Сергеевна Соколова: дама с лицом судьи, выносящего только смертные приговоры.

— Итак, — Игнатий постучал по столу костяшками пальцев. Звук был негромким, но в зале мгновенно повисла тишина. — Переходим к основному вопросу повестки. План «Монополия», предложенный родом Громовых и компанией Крога. Прошу высказываться.

Вяземский первым хватил ртом воздух, словно вытащенная из воды рыба, и затараторил, обильно брызгая слюной:

— Это безобразие! Это узурпация! Господа, вы понимаете, что нам предлагают? Громов и этот… коммерсант, — он кивнул в сторону Димы, — хотят забрать себе север и восток города! Они создают частную армию! Индусы! Колумбийцы! Вы понимаете, чем это пахнет⁈

— Карри и кокаином? — невинно осведомился Дима, отхлебнув кофе.

По залу прокатился нервный смешок. Вяземский побагровел.

— Это не шутки, Крог! Вы привозите в наш город гастарбайтеров с оружием! У них другой менталитет! Они не понимают наших законов, нашей культуры! Сегодня они мобов бьют, а завтра начнут делить территории между собой! Мы наводним город приезжими, которые…

— Которые, в отличие от ваших бойцов B-ранга, не разбегаются в истерике при виде Скорлупы размером с «Волгу», — холодно перебил его я. — Павел Егорович, ваши люди на прошлой неделе потеряли три блокпоста на Южном шоссе. Три! Потому что ваши «местные кадры», привыкшие к понятным подземельям с лутом, банально обосрались, когда из Обратного Разлома полезло стадо Паутов. А индийцы Раджа за ту же неделю зачистили две зоны, не потеряв ни человека. Потому что для них бой с мобами — это не рейд за эпик-шмотками, это рутина. Грязная, кровавая рутина.

— Но почему их так много⁈ — взвизгнула Инна Сергеевна. — Двести колумбийцев! Сто индийцев! Вы строите армию, Громов! Кого вы собираетесь на неё натравливать? На мобов? Или на нас⁈

Я откинулся на спинку стула, сцепив пальцы в замок.

— Инна Сергеевна, давайте начистоту, раз вы так этого хотите. Город трещит по швам. Огошники задыхаются. Обычные люди гибнут. «Мир» больше не выдаёт «боссов» по расписанию, она чихает Обратными Разломами, как чумной туберкулёзник. И каждый такой разлом — это мясо. Нам нужны руки, чтобы это мясо резать. Местных охотников на всё не хватит. Они слишком ценны, чтобы тратить их на охрану периметров от мелочи. А иностранцы… Да, они другие. Да, они не читали Достоевского и не умеют стоять в очередях, но они умеют воевать. И они делают это за деньги и ресурсы, которые у нас есть. Мы не строим армию для переворота. Мы строим санитарный кордон.

— Слова, слова, — проворчал Вяземский, вытирая пот со лба. — А как только ты станешь самым сильным в городе, Громов? Кто тебе запретит тогда перенацелить своих наёмников?

«Бл, да ты серьезно? Вы боитесь, что я начну захватывать город? Вы вообще в своём уме? Вы мне все нахрен не сдались. Вот просто — не сдались!»

— Я, — сухо бросил Игнатий Сергеевич. Все взгляды мгновенно метнулись к нему. — Если род Громовых попытается использовать свои силы против интересов Новгорода, Совет и «Круг» примут меры. Но сейчас род Громовых — единственный, кто реально закрывает бреши. Если у вас, Павел Егорович, есть триста проверенных А-рангов, готовых работать за идею, я с удовольствием выслушаю ваше предложение. Такие есть?

Вяземский промолчал, опустив глаза в стол.

— Вот и я о том же, — подытожил Игнатий. — Продолжим. Господин Крог, ваше слово по логистике.

Дима встал, одёрнул пиджак и расплылся в своей фирменной улыбке коммивояжёра, продающего панацею.

— Коллеги, давайте смотреть на вещи прагматично. Экономика перешла в стадию военного коммунизма. Мобы — это новая нефть. У Громовых есть мощности по переработке, у вас территории, которые нужно охранять. Мы предлагаем аутсорсинг. Мы берём на себя головную боль по зачистке промышленных зон. Вы получаете безопасные участки и стабильные поставки энергии для ваших производств. ОГО снимает с себя нагрузку на севере и перебрасывает резервы на юг, к вам. Все в плюсе. Да, придётся делиться квотами на сбор, но это лучше, чем однажды утром обнаружить в своей гостиной Ткача, который жуёт ваш антикварный ковёр.

— А кто будет командовать этими… интернационалистами? — прищурилась Соколова.

— Я, — ответил Дима. — И мои лучшие умы.

— Вот именно! — Вяземский ткнул в него пальцем. — Ты, Крог! Ты же просто шестёрка при Громове! Думаешь, мы не видим? Ты скупаешь контракты, ты вербуешь людей, но всё это работает на его имя! Ты когда-нибудь думал, что станешь не партнёром, а вассалом? Александру Сергеевичу не нужны равные, ему нужны подчинённые! Сегодня он тебя обнимает, а завтра наденет на тебя ошейник!

Повисла напряжённая тишина. Я посмотрел на Диму. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах на секунду промелькнула тень.

«А это хорошо, — заявила Тишина. — Ночью, ты напяливаешь ошейник на его сестру, заставляешь делать грязные вещи. А днём — на её брата! Класс!»

«Заткнись, — парировал я.»

— Павел Егорович, — голос Димы стал стальным, пропала вся шутливость. — Я бизнесмен. И я умею считать. Мой «ошейник» — это контракт, который гарантирует мне двадцать процентов от всего оборота моб-энергии Северо-Запада. Если это означает: быть чьей-то собакой, то лаять я буду золотыми монетами. А если вас так беспокоит моя независимость, могу вас успокоить: в отличие от ваших прихлебателей, я могу уйти в любой момент. И забрать с собой свои контакты. Но я остаюсь, потому что здесь мне платят. И платят хорошо.

— Достаточно, — жёстко оборвал спор Игнатий. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать достоинства капитализма и феодализма. Ставлю вопрос на голосование: принимаем ли мы план «Монополия» и передаём северные и восточные зоны под контроль рода Громовых и компании Крога при условии ежемесячных отчислений в бюджет Совета и координации с ОГО?

Руки поднялись не сразу. Кто-то колебался, кто-то оглядывался на соседей. Но страшная арифметика — меньше трупов, больше энергии — брала своё. План приняли большинством голосов. Вяземский голосовал против, Соколова воздержалась, но это уже не имело значения.

Когда Совет начал расходиться, Игнатий кивнул мне:

— Громов, останься. И вы, Лариса. Остальных прошу покинуть зал.

Двери закрылись, и атмосфера в зале мгновенно переменилась. Ушла политическая мишура, осталась только голая, холодная реальность. Из-за портьеры вышли двое людей в штатском, которых я не знал, но чья аура говорила о том, что они из «Круга» — мощные, подавляющие, с системными характеристиками, скрытыми под сканерами.

— Вторая часть марлезонского балета, — пробормотал я, садясь обратно.

Игнатий подошёл к экрану на стене, включил его. На экране появилась карта Ленинградской области. Красная точка пульсировала где-то на юге, неподалёку от Гатчины.

— Это произошло два часа назад, — сказал Игнатий без предисловий. — Наши сканеры засекли предвестник Истинного Портала. Не Обратный Разлом, Громов. Именно Истинный. Радужный.

Я выпрямился. Адреналин шибанул по венам быстрее, чем кофе. Истинный Портал. Дверь в другой мир. Тот самый, который может дать мне уровни, ответы и, возможно, понимание того, кем я стал и где мой дом.

— Гатчина, — хмыкнул кто-то из «новых». — Бывшая царская резиденция. Символично. Туда собирается толпа околачивающихся в Питере охотников? Ещё одни руины в стиле барокко?

— Ситуация хуже, чем вы думаете, — Лариса вывела на экран данные. — Портал пока не открылся. Предвестник — это как землетрясение перед извержением. У нас есть окно. От сорока восьми до семидесяти двух часов до полного формирования. После этого он откроется.

— И поэтому мы здесь? — спросил я. — Потому что я единственный, кто умеет закрывать эти двери?

— Не только, — Игнатий посмотрел на меня тяжёлым взглядом. — Разведка «Круга» принесла данные из-за бугра. Громов, ты больше не уникален. По крайней мере, не абсолютно.

В зале повисла тишина. Даже Тишина в моей голове замер, прислушиваясь.

— Что это значит? — тихо спросил я.

— Это значит, — Игнатий сделал паузу, словно подбирая слова, — что система не любит пустот. Ты стал Ключом после Ладоги. Но Земля — огромный континент. И в других местах тоже происходили аномалии, пусть и меньшего масштаба. Две недели назад в Южной Америке, в районе Амазонии, был зафиксирован ещё один системный, который взаимодействует с порталами так же, как ты. Он закрывает их. Он видит нити. И он… растёт.

Южная Америка. Колумбийцы. Мурашки побежали по рукам.

— У нас есть его имя? — спросил я.

— Псевдоним — Эль Ключ, — усмехнулась Лариса. — Оригинально, правда? Местные картели сначала приняли его за бога смерти, потом за святого покровителя охотников. Но суть не в нём.

— А в чём? — я подался вперёд.

— Суть в том, — Игнатий ударил кулаком по столу, — что мир сжимается. Разломы — это двери. И если с одной стороны двери стоим мы, а с другой — нечто, что жаждет проникнуть, то наличие двух Ключей… это проблема. Система — это программа. А любая программа при конфликте ключей начинает вести себя непредсказуемо.

— Два медведя в одной берлоге, — кивнул я. — Вы думаешь, мы столкнёмся?

— Я уверен в этом, — Игнатий обвёл нас взглядом. — Но не сегодня. Сегодня наша цель — Гатчина. Громов, тебе нужно поехать туда. Ты должен войти в портал, как только он откроется. Найти Стража или ядро мира, и сделать то, что ты умеешь лучше всего.

— Убить и закрыть? — уточнил я.

— Или договориться, если это возможно. Но судя по твоему опыту с Ледяными Пустошами, договориться там некому. Поэтому — зачистить.

Я задумался. Гатчина — это Ленинградская область. Это не далеко, конечно, но у меня тут целая империя, которая только-только начала работать как часы.

— Сколько времени у меня на сборы? — спросил я.

— Двое суток, — ответил Игнатий. — Этого достаточно, чтобы ты передал управление своим, и чтобы мы перебросили тебя.

* * *

Следующие сорок восемь часов я жил в аду суеты. Аду, пропитанном запахом жжёной кости, карри, оружейного масла и лязга бронежилетов.

Особняк Громовых превратился в командный пункт фельдмаршала перед решающей битвой. Ус, с его маниакальной педантичностью, разложил по папкам и планшетам всю логистику.

Я подписывал контракты, утверждал маршруты патрулей, разбирал споры между Раджем и новоявленными колумбийцами, которые уже успели обозвать индусов «йогами-фриками», а те в ответ прокляли их чакры.

Капризова стала моей тенью. Она впитывала информацию, как губка, запоминая имена, ранги, зоны ответственности. Если раньше она была просто преданным мечом, то теперь она превращалась в меч умный, способный резать по живому, но целесообразно.

— Господин, — Катя стояла перед моим столом, сверяясь со списком. — Колумбийцы отказываются работать на севере. Там холодно. Говорят, что их боги не дают маны из снега. Требуют перевести их в район ТЭЦ.

— Скажи им, что мана из снега — это метафора, — устало ответил я. — А если они не хотят мёрзнуть, пусть Радж одолжит им свои шерстяные пледы. Но север — их зона. Там леса. Их партизанский опыт там нужнее. И да, добавь к их жалованию двадцать процентов надбавку за «климатические условия». Дима оплатит.

— Принято, — она сделала пометку. — И ещё одно. Крог… Дима, спрашивал, нужно ли как-то помочь, перед грядущей поездкой?

— Нет, — я покачал головой. — Мне нужно, чтобы дом стоял, когда я вернусь.

— А если, — только было начала она, но тут же осеклась.

В целом, посыл был понятен.

— Если я не вернусь через неделю… то: Дима берёт бизнес, Ус — безопасность. Охотники — на тебе.

Она подняла на меня глаза. В них была та самая слепая преданность, от которой мне становилось не по себе. Но сейчас в ней читалось и нечто иное — страх. Не за себя. За меня.

— Я обещаю, господин. Но вы вернётесь. Я… мы будем ждать.

«Как трогательно, — хихикнул Тишина. — Прямо ромком про мафию и апокалипсис. Ты уверен, что не стоит переспать с ней на прощание? А то вдруг это последний раз?»

— Тишина, я тебя отключу, — мысленно огрызнулся я.

* * *

На третьи сутки, ровно в 00:00, зазвонил телефон. Звонил Игнатий.

— Пора. Выезд через час. Машина ждёт у ворот.

На улице меня ждал не Вася, а бронированный «Урал» с эмблемой «Круга». Ус стоял у ворот, прямой и неподвижный, как обелиск. Катя стояла чуть поодаль, закутанная в тёплый плащ. Дима курил в сторонке, нервно выдыхая пар в морозный воздух.

— Удачи, брат, — Дима бросил окурок в снег и протянул руку. — Не подохни. А то я сожру твой бизнес и продам особняк индийцам под храм Кармы.

— Попробуй только, — я крепко пожал его ладонь.

Ус молча кивнул. Катя шагнула ко мне, быстро, как нападающая змея, коснулась губами моей щеки — холодно, коротко, по-солдатски и отступила.

— Возвращайтесь, господин, — сказала она тихо.

Я кивнул, запрыгнул в кабину «Урала», и машина рванула с места, разрезая ночную тьму прожектором фар.

Дорога до Гатчины заняла пять с половиной часов. Водитель, молчаливый громила из «Круга», гнал по пустой трассе, не разбирая дороги. Я сидел на заднем сиденье, закрыв глаза, и прислушивался к Золотой Нити.

Чем ближе мы были к Гатчине, тем сильнее она вибрировала. И с каждым километром к этой вибрации примешивалось что-то новое. Чужое. Наглое. Дикое.

«Чувствуешь?» — спросил Тишина.

— Чувствую, — мысленно ответил я. — Там кто-то есть. И он ждёт меня.

Мы въехали в Гатчину на рассвете. Город вымер. Полиция и ОГО оцепили огромный квартал вокруг Приоратского дворца. Наш «Урал» беспрепятственно проехал через все кордоны.

Мы въехали в Гатчину на рассвете. Город вымер. Полиция и ОГО оцепили огромный квартал вокруг Приоратского дворца, отгородив его бетонными блоками и колючей проволокой так, словно внутри проходил самый депрессивный музыкальный фестиваль в истории. Наш «Урал» беспрепятственно проехал через все кордоны — здоровенная эмблема «Круга» на лобовом стекле работала лучше любого пропуска, заставляя огошников вытягиваться по струнке и нервно отдавать честь.

Когда машина остановилась у подножия дворца, я спрыгнул на землю и сразу же потёр затёкшую поясницу.

«Пять с половиной часов в этом бронированном виброплатке, — простонал Тишина в моей голове. — Моя призрачная задница теперь похожа на шахматную доску. Кто вообще придумал ставить в армейские машины такие сиденья? Пыточных дел мастера из Инквизиции?»

— Зато цел, — буркнул я себе под нос, разминая шею.

Передо мной предстал Приоратский дворец. Задница у меня болела, но вид был действительно эпичный. Белые стены, готические башни, замёрзшее Серебряное озеро… И прямо над центральной башней, словно голографическая реклама нового сезона «Чужого», висел разлом.

Он был… скромным. Вот что удивило. Никаких рваных ран в ткани мироздания размером с пятиэтажку, как на Дворянской. Никаких багровых щупалец и кишок реальности. Разлом был размером с парадный вход в хороший особняк — метра три в высоту, полтора в ширину. И он был радужным. Тот самый, классический, «истинный» формат. Края переливались всеми цветами спектра, плавно перетекая друг в друга, как в гигантском мыльном пузыре. Выглядело это мирно, почти уютно, если не вдаваться в подробности, что за этим мылом может скрываться мир, где из тебя делают национальный напиток.

Тишина вокруг была звенящей. Огошники и местные охотники стояли у оцепления с лицами людей, которые уже мысленно попрощались с ипотекой, но ещё не решили, стоит ли бежать или просто лежать и притворяться мёртвыми.

Ко мне резко метнулся какой-то человек в длинном шубастом пальто и кроличьей шапке. Лицо красное, потное, глаза навыкате. Типичный чиновник из тех, кто даже во время зомби-апокалипсиса будет требовать подписать акт приёма-передачи территории.

— Вы Громов⁈ — визгливо начал он, размахивая какой-то мятой бумажкой. — Я глава администрации Гатчинского района! Почему меня не ставят в известность? Кто санкционировал въезд тяжёлой техники на территорию памятника архитектуры⁈ Вы представляете, какой ущерб газону⁈

Он так увлёкся, что даже ткнул мне бумажкой в грудь. Договорить он не успел. Из тени броневика бесшумно возникли двое ребят из «Круга» — бритые затылки, чёрные куртки, глаза пустые, как у тех самых синих трупов в Ледяных Пустошах. Один мягко, но необратимо перехватил руку чиновника, второй взял его под локоть.

— Валерий Петрович, — пророкотал один из них голосом, от которого захотелось надеть шапочку из фольги. — Вас просят покинуть зону поражения. Газон сейчас поправим. С помощью артиллерии.

Чиновник икнул, побледнел до цвета свежего снега и очень быстро, мелко семеня ножками, затрусил в сторону КПП, даже забыв свою бумажку. Я посмотрел ему вслед.

— Культурные вы какие-то стали, — хмыкнул я. — Раньше таких просто в расход пускали.

— Экология страдает, Александр Сергеевич, — невозмутимо ответил агент, подходя ко мне. — Кровь газон портит, а её потом химией выводить. Вы готовы?

— А есть выбор?

— Есть. Умереть здесь, когда эта радужная хрень решит, что предвестник — это скучно, и начнёт выплёвывать существ размером с ваш «Урал». Но Игнатий Сергеевич настаивает на втором варианте.

— Ну, раз Игнатий Сергеевич… Вводная какая?

Агент кивнул Ларисе, которая материализовалась из соседней машины с планшетом. Выглядела она так, будто не спала с прошлого года, но глаза горели лихорадочным блеском исследователя, которому дали поиграть с красной кнопкой.

— Портал стабилизировался тридцать минут назад, — затараторила она, выводя схемы. — Радужный спектр, нулевая радиация, температура на границе — минус шесть по Цельсию. Первые два зонда вернулись покорёженными, третий не вернулся вообще. Но есть хорошая новость.

— Мобы не лезут? — угадал я.

— Именно. Он ждёт.

— Меня ждёт, — поправил я, глядя на переливающийся радугой провал. Золотая Нить внутри груди натянулась так, что стало трудно дышать. — Ладно. Если не вернусь через два часа…

— … мы списываем вас в убыток и продаём ваш особняк индийцам под курятник, — абсолютно серьёзно закончила Лариса. — Удачи, Громов. Система вас ненавидит, так что вы ей нужны.

— Обнадёживает, — я криво усмехнулся.

Я развернулся и пошёл ко дворцу. Снег скрипел под ботинками, холодный ветер бил в лицо, но я этого почти не чувствовал.

Чем ближе я подходил, тем тише становилось вокруг. Звуки мира словно растворялись в этом радужном свете. Оцепление, Лариса, броневики — всё отдалилось, стало мелким и неважным. Я стоял перед порталом, как стоял когда-то перед дверью в Ледяные Пустоши.

«Ну что, хозяин, — голос Тишины стал непривычно тихим и серьёзным. — Готов посетить ещё одну параллельную вселенную, где нас, вероятно, захотят сожрать, растворить или обратить в рабство?»

— А кто не хочет? — фыркнул я, сжимая кинжалы. — Поехали.

Я шагнул вперёд. Радужная плёнка легко подалась, словно я вошёл в тёплую воду. На секунду меня ослепило переливающимся светом, тело потеряло вес, а в ушах раздался звук, похожий на звон хрусталя, бьющегося о бетон.

А потом свет погас. Звук пропал. Ощущение тела вернулось с такой силой, словно меня окатили ледяной водой.

Я приземлился на обе ноги, инстинктивно занимая боевую стойку и выставляя кинжалы вперёд. Лёгкие привычно наполнились воздухом, готовые к запаху серы, гнили, озона или хотя бы жжёной резины, которыми обычно пахнет в других мирах.

Но ничего этого не было.

Ни серы. Ни ветра. Ни холода. Ни тепла.

Я моргнул, ожидая, когда глаза адаптируются. Потом моргнул ещё раз. Потом открыл глаза настолько широко, насколько позволяли веки, и активировал усиленное восприятие, ожидая увидеть контуры мобов или руины.

Ничего.

Абсолютно, тотально, непробиваемо ничего.

Мир, в который я попал, не был тёмным. Тьма — это цвет, это отсутствие света, это то, к чему можно привыкнуть. Это было что-то другое. Это была пустота. Густая, осязаемая, материальная пустота, в которой отсутствовала сама концепция света.

Вокруг не было ни неба, ни земли под ногами (хотя я явно на чём-то стоял), ни стен, ни потолка. Если Ледяные Пустоши были трупом мира, то это было… то место, куда трупы сбрасывают.

«Тишина, — мысленно позвал я, чувствуя, как по спине бежит капля холодного пота. — Ты это видишь?»

«Вижу, — голос в голове был напряжённым, как струна. — А точнее — не вижу.»

Я стоял в кромешной, абсолютной тьме, не видя даже кончика собственного носа, и единственное, что я слышал — это стук собственного сердца. А потом, где-то далеко-далеко, в этой непроглядной черноте, что-то тяжело, шагнуло с характерным хрустом.