Её выдержка таяла на глазах. Последние крупицы рассудка угасали, уступая место первобытной бестии.

И в это самое мгновение она услышала мягкий голос Клейна Моретти:

— На самом деле Капитан был от тебя без ума. Вот только ты была слишком ослепительна, слишком молода… Он тоже до смерти комплексовал.

Дейли светло улыбнулась. А затем сквозь мутную пелену угасающего зрения вдруг узрела до боли знакомый силуэт. Мужчина в строгом черном плаще, с чуть высоковатой линией роста волос и бездонными серыми глазами. Прижав руку к груди, он склонился в галантном поклоне и протянул раскрытую ладонь, приглашая её на танец.

Женщина покорно вложила свои пальцы в его ладонь, и её сознание окончательно заволокло вязкой, умиротворяющей тишиной.

Сероглазый мужчина в черном плаще мягко притянул к себе Дейли, чья чудовищная мутация начала плавно, дюйм за дюймом отступать. Прямо под тяжелым, немигающим взглядом Леонарда, посреди развороченной площади, под аккомпанемент бурлящих фонтанов, они закружились в легком, изящном вальсе.

А тем временем в воздухе воспарили мистические ингредиенты: золотистые виноградные лозы, откровенно гротескные резиновые маски. Ведомые незримой духовностью, они виртуозно сплавились воедино, бурлящим потоком вливаясь в узкое горлышко металлического флакона.

Под занавес этого прекрасного танца Дейли плавно, с невыразимой нежностью подалась вперед, навеки застыв в объятиях Данна.

Клейн железной хваткой стиснул флакон с зельем, поднес его к губам и влил эликсир в горло.

Глава 946

Дар или проклятие

Ледяное зелье скользнуло по горлу, принеся Клейну легкое онемение — онемение, пробирающее до самых глубин души.

Его танец уже завершился, а дух непостижимым образом взмыл ввысь. Казалось, он в одночасье очутился где-то под небесами, откуда теперь с высоты птичьего полета взирал на развороченную площадь Воскресения и охваченный паникой от непрекращающихся ударов молний город Кукува.

В это мгновение его захлестнуло необъяснимое возбуждение. Юноша физически ощущал: от каждого мечущегося внизу человека тянется незримая нить, намертво зажатая в его собственной руке. Повинуясь его властным жестам, эти крошечные фигурки радовались и гневались, горевали и веселились, разыгрывая самые разнообразные сценки.

Подобное чувство за последнее время посещало Клейна частенько. Он прекрасно понимал, что это — взгляд истинного «Режиссера», воспринимающего всех участников действа исключительно как послушных марионеток, как актеров на сцене, которых нужно исподволь направлять и дергать за ниточки ради грандиозного, эпохального спектакля.

Уцепившись за это до боли знакомое ощущение, юноша торопливо взял себя в руки. Он титаническим усилием воли выжег из сознания все лишние эмоции, отстранился и принял позу ледяного, безмолвного наблюдателя, дабы не позволить страстям разыгрывающейся драмы поглотить свой рассудок.

Истинный «Режиссер» обязан слепо следовать сценарию, но при этом трезво оценивать реальность, с холодной головой препарировать факты и безжалостно отсекать всё лишнее. Эмоциональный накал, развитие сюжета и сплетение нитей интриги — всё это должно находиться под его абсолютным, непререкаемым контролем.

Едва душевное равновесие восстановилось, дух Клейна мгновенно обрел свинцовую твердость. И в ту же долю секунды он физически ощутил, как мощь эликсира бурлящим потоком растекается по венам, хищно раскидывая внутри тела сотканную из бритвенно-острых нитей сеть.

Внезапно сыщику почудилось, будто его ментальное тело вкупе с физической плотью безжалостно кромсают на мириады крошечных, кровоточащих осколков. Не в силах больше сдерживать первобытную агонию, он исторг из самых глубин растерзанной души истошный вопль:

— Нет!

Его разум мгновенно рассыпался на части. Каждый обрывок сознания намертво сплелся с отдельным куском истерзанной плоти, обретая свою собственную, извращенную волю:

Здесь был корчащийся от боли Клейн, там — брызжущий высокомерием Клейн, тут — ледяной и безжалостный Клейн, а вон там — мягкий и заботливый. Один упивался собственным весельем, а меж ними мелькали еще и Чжоу Минжуй, Шерлок Мориарти, Герман Воробей и Дуэйн Дантес!

Его эфирное тело словно пропустили через безжалостную, перемалывающую кости мясорубку.

Чуть поодаль Леонард, по чьим щекам бессознательно катились горькие слезы, сперва воочию узрел, как обнимающий Дейли Симон Капитан Данн плавно возвращает себе облик Клейна Моретти. А в следующее мгновение поэт с леденящим ужасом подметил: на лице, шее и тыльных сторонах ладоней товарища хищно вспухают бледные, бугристые гранулы мяса. Словно наделенные собственной, гротескной искрой жизни, они стремительно прорывались наружу, на глазах перерождаясь в прозрачных извивающихся червей. А под одеждой юноши бугрилась и перекатывалась точно такая же тошнотворная, кишащая масса.

Леонарда пробрал такой первобытный страх, что ему почудилось: еще секунда, и тело друга попросту распадется на клубок этих склизких личинок, которые брызнут во все стороны!

Он уже было порывался броситься на помощь, как вдруг голова невыносимо закружилась. Ведомый инстинктом самосохранения, поэт судорожно зажмурился, не смея больше смотреть на эту чертовщину.

Прозрачные черви, вырвавшиеся из плоти Клейна, купаясь в лучах солнца, ослепительно искрились, выплетая один за другим сложные, объемные оккультные символы. Эти знаки пронзали саму ткань реальности, уходя корнями в первозданные, фундаментальные законы мироздания, и воочию воплощали в себе абстрактные концепции причудливости, безумия, мутаций, мощи и тайных знаний.

Под завывания пронизывающего, могильного ветра вокруг Клейна из пустоты начали соткаться призрачные, черные как смоль нити. Сплетаясь в густые, тугие путы, они образовали нечто до боли напоминающее жуткие, гротескные щупальца.

Пока эти щупальца хищно извивались, его ментальное, астральное, эфирное тело и тело разума окончательно разлетелись вдребезги. Эти осколки послушно слились с мириадами червей. Рассудок Клейна захлебнулся в оглушительной какофонии хаотичных, противоречивых голосов. В этом зыбком, невесомом трансе ему казалось, будто он неумолимо возносится к недосягаемым, заоблачным высотам, где бесчисленные фантомы водят хороводы вокруг монументальных, искаженных цитаделей, то играя на диковинных инструментах, то толкая речи, то срываясь на истошный рев и инфернальный бред.

Сквозь призму растерзанных, смешавшихся в кучу чувств реальность вокруг Клейна начала гротескно наслаиваться сама на себя. Пространство уподобилось миру духов, вот только по нему всё так же сновали живые люди, а с небес светило настоящее солнце.

И в этот самый миг в каждом без исключения осколке его расколотого разума ослепительной вспышкой воскресло одно и то же воспоминание. Кристально чистое, выжженное намертво.

То было видение того, как Король Ангелов Адам, благоговейно смежив веки в молитве, сокрушительно и величественно ступает на сцену;

То была сцена, где дуло револьвера «Похоронный звон» намертво впечатывается в череп Инса Зангвилла, и гремит фатальный выстрел, разрывая голову ублюдка в кровавые ошметки;

То был миг, когда его губы искривились в гротескной усмешке «Клоуна», а с губ сорвался глухой, свинцовый приговор: «А этот выстрел — за Капитана»;

То была картина, где «Зритель» Адам Своими кристально чистыми, невинными глазами безмолвно созерцает финал разыгравшейся драмы;

И тот самый момент, когда он, нацепив личину Данна Смита, приглашает Дейли Симон на их последний, прощальный танец.

Эти сцены были настолько яркими и живыми, а пронзительный взгляд «Зрителя» таил в себе столь осязаемую, притягательную отдачу, что растерзанный Клейн начал дюйм за дюймом собирать воедино собственное «я».

Я…

Кто я?

На этот философский вопрос сыщик ответил себе еще на ступени «Безликого». Не тратя времени на пустые терзания, он молниеносно, железобетонно вспомнил собственную суть:

Выходец с Земли, чья личность подверглась перековке под гнетом осколков памяти Клейна Моретти;

Тот, на чьей душе неизгладимым шрамом отпечаталась служба в рядах «Ночных Ястребов»;

Тот, кто отчаянно цепляется за собственную шкуру и до смерти боится лезть на рожон, но при этом готов положить всё на алтарь ради своих незыблемых идеалов;

Страж. И одновременно с этим — жалкий неудачник.

Те самые диковинные, не принадлежащие ни ментальному, ни эфирному телу ощущения начали капля за каплей отступать из его разрозненных осколков. На их месте стремительно выкристаллизовывалось новое, абсолютно иное сознание Клейна — ледяное, безмятежное, отстраненное. Взгляд со стороны, с заоблачных высот, способный препарировать подлинную реальность под мириадами самых разных углов.

Юноша кристально ясно осознал: это и есть та самая пресловутая божественность. Не смея больше противиться, он покорно позволил черным нитям одну за другой стянуть и намертво сшить разлетевшиеся куски своего эфирного тела, мучительно медленно возвращая себе былую целостность.

Лишь теперь до него дошел подлинный, фундаментальный смысл ритуала возвышения.

Это клеймо служило одновременно и спасительным якорем. В отличие от адептов прочих стезей, «Маг причуд», чье духовное тело обречено на расщепление, нуждается в такой точке опоры на порядок раньше остальных!

Благо, на этом этапе потребность в слепой фанатичной вере еще не стояла так остро. Напротив, людское поклонение — штука до одури хаотичная, перегруженная противоречивыми эмоциями. Вздумай маг опереться на неё в этом хрупком, разорванном состоянии, и эта лавина попросту смыла бы человечность соискателя, чья истинная суть едва дотягивала до пятой Последовательности, оставив после себя лишь голую божественность.

А вот грандиозного, пробирающего до костей спектакля и пристальных взоров завороженной публики для роли якоря хватало с лихвой!

И пускай на сей раз зрителей в партере было кот наплакал, среди них возвышался Адам — абсолютная, непререкаемая вершина Пути «Зрителя». Его один-единственный взгляд по мощи играючи заменял десятки тысяч заурядных зевак. Более того, при желании Он мог бы силой фантазии соткать целый зал зрителей, дабы довести эффект до абсолюта.

Едва его тело окончательно склеилось воедино, из самых недр новоиспеченного полубожественного эфирного нутра бурлящим, всесокрушающим потоком хлынули мириады тайных оккультных знаний. Эта лавина обрушилась на разум Клейна с такой немыслимой силой, что голова грозила вот-вот расколоться на части от перегрузки.

Хвала небесам, юноша, уже успевший вкусить крохи божественности и имеющий за плечами солидный багаж подобных встрясок, принял этот удар с позиции ледяного наблюдателя. Он выстоял в этом горниле с пугающей, почти неестественной легкостью.

Полупрозрачные черви, хищно извивающиеся на его лице, руках, шее и под одеждой, покорно втянулись обратно под кожу. Спустя пару мгновений он вновь предстал в своем первозданном облике — черноволосым, кареглазым Клейном Моретти.

Бросив взгляд на стремительно остывающее в его объятиях тело Дейли Симон, сыщик бережно поднял женщину на руки. Чеканя каждый шаг, он приблизился к Леонарду Митчеллу и, с тяжелым, благоговейным поклоном, осторожно опустил её на залитую кровью мостовую.

От непроницаемо-черной чешуи и мерзкого белого пуха на теле Дейли не осталось и следа. Вернув себе первозданный, человеческий облик, она безмятежно сомкнула веки. Уголки её губ едва заметно дрогнули, сложившись в легкую, светлую полуулыбку, словно она провалилась в самый сладкий, долгожданный сон.

Клейн плавно выпрямился. Устремив взор на Леонарда, который наконец-то заставил себя распахнуть глаза, он глухо, с расстановкой произнес:

— Она вернулась в чертоги Богини. В точности как и Капитан.

Всего пару мгновений назад он виртуозно пустил в ход талант обращения в марионетку, дабы наглухо купировать и обратить вспять чудовищную мутацию Дейли, позволив ей испустить дух, сохранив человеческое достоинство. Лишь после этого он благоразумно сбросил контроль.

— Да, — поэт титаническим усилием воли попытался выдавить из себя кривую усмешку, но по его щекам помимо воли уже текли обжигающие, горькие слезы.

Клейн едва заметно, понимающе кивнул:

— Сдается мне, для нее это далеко не самый паршивый финал. Покинуть этот мир в человеческом обличье, вернуться в благодатные объятия той самой Богини, которой она истово служила. К тому же там, за гранью, ее уже заждался Капитан со своими соратниками.

Бросив эти слова, юноша на чистых инстинктах, с щемящей, первозданной искренностью вскинул правую руку, привычно очертив на груди четыре точки по часовой стрелке.

Леонард, ведомый вбитым в подкорку рефлексом, повторил знак Алой Луны. Однако в ту же секунду опешил, а на его лице проступила дикая, не поддающаяся описанию мешанина эмоций.

Обведя развороченную площадь долгим, пронзительным взглядом, Клейн добавил:

— Забирай тело мадам Дейли и возвращайся в Восточный Балам. Для казенных рапортов сгодится легенда: она пала смертью храбрых под ударами Инса Зангвилла, внеся поистине сокрушительный вклад в ликвидацию этого ублюдка.

— Можешь выдохнуть, ищейки не станут трясти с тебя душу допросами. Ну а если пожелаешь, смело хватайся за этот шанс, чтобы навсегда скинуть с себя ярмо «Красных перчаток».

— Я… я уже прикипел к Церкви, — после короткой, звенящей паузы глухо отозвался Леонард.

Клейн изящным, выверенным жестом приподнял шелковый полуцилиндр, отвесив поэту глубокий, прощальный поклон.

Зажав шляпу в руке, сыщик круто развернулся и зашагал прямиком к обезображенному трупу Инса Зангвилла. Сноровисто наклонившись, он выудил с окровавленных останков ту самую карту — аркан, на котором красовался багровый священник верхом на боевой колеснице.

В надменных, точеных чертах этого багрового жреца безошибочно угадывалась физиономия самого Рассела Густава.