Поздняя осень вцепляется в камень замка. Воздух колкий и сухой, с горьким привкусом дыма, мокрой соломы и хвои, которую тащат на площадь перед замком для украшений. Над арками тянут алые и белые ленты, слуги носятся с корзинами, девчонки из прачечной смеются, придерживая в руках ворохи ткани, плотники ставят помост у лестницы. Кто-то ругается из-за криво прибитого щита, и от всей этой суеты у меня должно бы становиться легче, потому что замок живет, замок готовится не к похоронам и не к войне, а к свадьбе. К моей свадьбе. Только у меня внутри нет ни праздника, ни радости, а есть одно вязкое ощущение, будто мне на плечи накинули цепь. Солнце бьет в глаза, заставляя щуриться, и я поправляю корону, которая опять сползает на лоб, напоминая, кто я теперь. Этот золотой обруч с алыми камнями жжет виски, и я сжимаю кулаки, чтобы не сорвать его.

Эрис касается моей руки, поправляя рукав камзола. Она что-то говорит, и ее голос мягкий, как всегда, когда пытается меня подбодрить, но ее слова скользят мимо. Я киваю, глядя, как она жестикулирует, указывая на флаги, что развешивают на башнях, и ее золотой браслет на запястье поблескивает на солнце.

— … а здесь поставим столы для гостей из Долкара, чтобы они не чувствовали себя в стороне, — доносится до меня обрывок ее фразы, и она улыбается, наклоняя голову, ожидая ответа.

Я смотрю, как над входом в главный зал поднимают венки из плюща и белых лент, и думаю вовсе не о том, как это будет смотреться в день обряда, а о том, что к вечеру Валден снова принесет свитки, что в казне дыра после ремонта северной башни, что старосты из двух деревень опять прислали жалобы друг на друга, что из Арвалиса приходят все хуже вести и там уже бушует Воронья хворь, расползаясь по улицам, и каждая такая мысль цепляется за следующую, как звенья одной длинной дрянной цепи, которую невозможно ни разорвать, ни сбросить.

Плечи тяжелеют от этой ноши, камзол с золотой вышивкой жмет в груди, который сшит для другого человека, для Каина, который носил его легко, не морщась.

— Тео, ты меня слышишь? — Эрис толкает меня локтем, ее брови сдвигаются, и она скрещивает руки, глядя с той смесью заботы и раздражения, что всегда меня разоружает.

Я вздыхаю, поворачиваясь к ней, заставляя себя улыбнуться.

— Конечно, слышу. Столы для гостей из Долкара, флаги, все как надо. Ты молодец, Эрис, без тебя эта свадьба была бы сплошным хаосом. Но… ты не думаешь, что стоило бы отложить ее до весны?

Она замирает на мгновение, не сразу понимая серьезно ли я это говорю.

— До весны? — удивляется она. — Мы уже откладывали ее после коронации, потому что ты полгода разбирался с присягами и гарнизонами, потом из-за северной башни, потому что туда ушли все деньги и люди, потом из-за болезни в Арвалисе, потом потому что Совет решил, что сейчас не время для праздников, а потом потому что ты сам сказал, что сначала нужно «разобраться с делами», как будто у тебя когда-нибудь будет день без этих дел. Если мы отложим ее еще раз, Теоден, она просто никогда не случится, потому что всегда найдется новая причина, и новая проблема, которая окажется важнее.

Я провожу рукой по затылку, и снова смотрю на двор, на людей, на всю эту жизнь, которая кипит у меня под носом.

— Ты, конечно, права, — говорю я, криво усмехаясь. — Если ждать, пока у меня станет спокойно, то, наверное, проще сразу отменить все и объявить, что король женится только после собственной смерти. Я просто… — я замолкаю на секунду, подбирая слова, — смотрю на все это и думаю, что ты готовишься к свадьбе, а у меня в голове только цифры, жалобы и эти проклятые свитки.

Эрис мягко сжимает мои пальцы, заглядывая мне в лицо, пытаясь удержать мой взгляд на себе, а не на башнях, свитках и всей королевской дряни сразу.

— Ты справишься, Тео, — произносит она мягко. — Всегда справлялся. Помнишь, как в бою у стен? Ты не дрогнул. А это… это просто бумажки и разговоры.

Я фыркаю, отводя взгляд, и раздражение, которое я пытался держать внутри, все-таки вырывается наружу.

— Бумажки? — я качаю головой. — Это бремя, Эрис. Каин оставил мне трон, а я даже не хотел его. Шучу иногда сам с собой — мол, это он нарочно подстроил, чтобы я мучился вместо него. Прихожу в склеп, сажусь у его гробницы и говорю: «Спасибо, брат, удружил. Теперь я король, а ты отдыхаешь». Все валится без него. Он бы знал, как все это провернуть, не моргнув глазом.

Я открываю рот, собираясь сказать что-то еще, но в этот момент замечаю отца, идущего через двор быстрым ровным шагом, будто вокруг тянутся не свадебные ленты и не смеются служанки, а стоит утреннее построение перед выездом. Раньше он был другим, слишком мягким для человека своего положения, внимательным, заботливым, вечно пытающимся сгладить острые углы, поговорить спокойно, поддержать, отвести удар от меня, если мог. После смерти Каина в нем будто что-то переломилось. Заботливый отец исчез, уступив место человеку, решившему любой ценой дотащить меня до трона и удержать на нем.

— Ты опять задерживаешься, — говорит он без лишних вступлений, останавливаясь рядом. — Валден ждет тебя в зале Совета, у него отчеты по гарнизонам, поставкам и западным поселениям, и, судя по его настроению, он не собирается долго ждать. Тебе нужно идти, Теоден, а не стоять здесь, пока все остальные делают свою работу.

Я закатываю глаза, не скрывая раздражения, и на секунду даже хочется сказать, что пусть Валден подождет, что у меня есть дела поважнее, чем слушать его бесконечные списки, но я уже знаю, чем это закончится.

— Конечно, — говорю я, скривившись. — Как же без этого. А то я уже начал забывать, что у меня есть Совет, спасибо, что напомнил.

Я делаю шаг, собираясь идти за ним, но не успеваю, потому что в меня врезается кто-то из служанок. Девушка хватается за мой рукав, едва удерживаясь на ногах, и я замечаю, что она вся в слезах.

— Прошу вас, помогите, — слова вырываются у нее с трудом, она задыхается, пытаясь говорить быстрее. — Мой отец… он вчера ушел в Запредельный лес, за ягодами, и не вернулся. Вторые сутки его нет, никто его не видел, я всех спрашивала… пожалуйста, найдите его, он не мог просто пропасть, там что-то случилось.

— Спокойно, — говорю я, удерживая ее за плечи. — Мы его найдем. В какую сторону он ушел? Кто видел его последним? Расскажешь, и мы сразу начнем поиски.

— Теоден, — голос отца становится жестче. — Ты не можешь принимать такие решения на ходу. Это дело Совета, нужно разобраться, оценить риски, отправить людей по приказу, а не по первому же крику.

Я медленно поворачиваюсь к нему, чувствуя, как внутри поднимается знакомое упрямство.

— Пока Совет будет «оценивать риски», человек может умереть, — отвечаю я спокойно, но твердо. — Я не собираюсь ждать, пока кто-то решит, стоит ли его искать.

Я оглядываюсь, замечаю стражника у стены и жестом подзываю его.

— Собери отряд, — говорю коротко. — Восемь человек, факелы, веревки, плащи. Через пару часов выдвигаемся.

Отец смотрит на меня пристально, и я уже знаю, что сейчас услышу.

— Только не говори, что ты собираешься идти с ними, чтобы искать обычного человека, — произносит он, прищурившись.

— Обычного? — повторяю я. — Для тебя он обычный. Для нее — отец. И если я король, то, наверное, должен быть королем не только для тех, у кого есть титулы.

Я делаю шаг к стражнику, уже не сомневаясь ни секунды.

— Я иду с ними. И это не обсуждается.

Я даже не оглядываюсь, когда разворачиваюсь и иду прочь от них, от отца, от Эрис, от всего этого шума, лент и голосов, потому что если остановлюсь хоть на секунду, меня снова затянут обратно в разговоры, в разумные доводы, в «ты должен», «так нельзя», «подожди решения», и я уже знаю, что не хочу сейчас слышать ни одного из этих слов.

— Тео, ты куда? — доносится за спиной встревоженный голос Эрис.

— Вернусь, — бросаю через плечо, не давая ни объяснений, ни времени на вопросы, и слышу, как отец что-то резко отвечает ей, но дальше уже не разбираю слов, потому что ухожу быстрее, пересекаю двор, сворачиваю в боковую галерею, где тише, холоднее и почти пусто.

Я знаю, куда иду, даже не думая об этом, просто потому что ноги сами ведут меня туда, где мне уже не раз становилось легче, пусть и ненадолго.

Склеп встречает меня тишиной, такой плотной, что она ложится на плечи не хуже королевской мантии. Высокий купол поднимается над головой, и сквозь узкие прорези в камне пробивается холодный свет, падая на белоснежные нивелии, которые оплетают своды, как живое покрывало. Их лепестки матовые, не отражают свет, и от этого все вокруг кажется приглушенным, словно мир здесь чуть тише, чем снаружи.

Закрытые гробы стоят вдоль стен, с выгравированными именами и каменными крышками, под которыми лежат те, кто когда-то держал это государство на своих плечах. Но один — не такой.

Я иду прямо к центру, туда, где под самым куполом стоит открытый гроб, и даже сейчас, спустя время, я все еще чувствую, как внутри что-то сжимается, когда взгляд на него падает.

Каин лежит так, будто просто уснул.

Ни следа тления, ни серости. Лицо спокойное, черты остались такими же, как я помню, волосы лежат аккуратно, кожа не потемнела и совсем не изменилась. Время просто обошло его стороной, решив не трогать. Приходится каждый раз объяснять слугам, стражникам и любопытным, которым случается заглянуть сюда, что это всего лишь работа королевских алхимиков, придумавших какой-то состав для сохранения тела после смерти. Люди верят в такое объяснение, и мне это только на руку.

Я останавливаюсь рядом, опираясь ладонями на холодный камень, и криво усмехаюсь, глядя на него сверху вниз.

— Вот скажи, ты специально это сделал? Взял и оставил меня с этим всем, а сам лежишь тут, как будто тебя вообще ничего не касается. Хорошо устроился, надо признать. Ни тебе Совета, ни Валдена, ни этих бесконечных решений, от которых у меня уже голова трещит.

Я замолкаю на миг, проводя рукой по краю гроба.

— Я тут стою, пытаюсь не облажаться каждый день, — продолжаю, уже тише. — Пытаюсь быть тем, кем ты был, хотя сам прекрасно знаю, что не дотягиваю. И иногда думаю, что ты бы посмотрел на меня сейчас и только усмехнулся, а потом сказал бы, что я опять ною и трачу время не на то, на что должен.

В этот момент, где-то сбоку слышится едва заметное шуршание, настолько тихое, что сначала я думаю, что мне показалось, но потом оно повторяется, и я резко оборачиваюсь.

За гробом из тени нивелий выходит Велла, растрепанная сильнее обычного. Ее светло-каштановые волосы выбились из двух кос и липнут к вискам тонкими прядями. На бледном лице с россыпью веснушек ярко выделяются зеленые глаза, слишком внимательные для человека, которого я меньше всего хочу сейчас здесь видеть. Даже в дорогом темно-зеленом платье она выглядит не нарядной леди, а упрямой тенью склепа, которая опять забралась туда, куда не следовало.

— Опять ты здесь, Велла, — вырывается резко. — У меня начинает складываться впечатление, что ты проводишь у его гроба больше времени, чем в собственном доме.

— Я пришла сменить цветы, — отвечает она без тени смущения и без попытки оправдаться.

Я сжимаю челюсть, глядя на нее, и раздражение поднимается сразу, без всякого перехода.

— Для этого есть слуги, — говорю резче, чем хотел. — Им и поручено следить за порядком, менять цветы и все остальное.

— Они приносят розы. А он любил фиолетовые ирисы.

Я бросаю взгляд вниз и вижу, что у основания саркофага аккуратно разложены фиолетовые ирисы, с темными прожилками на лепестках. Эти цветы распускаются весной, и в королевских садах их еще нет, значит, она снова вырастила их в своей теплице, чтобы принести сюда.

— Велла, достаточно, — произношу я, не повышая голос. — Я бы, может, и слова не сказал, если бы ты приходила сюда раз в неделю, в день памяти, по особому случаю, если тебе это так нужно, но ты приходишь каждый день. Возможно, и не один раз в день. И это уже начинает напрягать. Я прихожу сюда и почти всегда знаю, что либо увижу тебя здесь, либо найду следы того, что ты только что ушла, будто это не королевский склеп, а твоя собственная часовня.

— А ты сюда приходишь не реже, — отвечает она тихо, но без малейшей робости. — Иногда тоже каждый день.

Я сразу качаю головой.

— Это другое.

— Другое? — она щурится, и в голосе проскальзывает едва заметная колкость. — Другое потому, что у тебя на голове корона, а у меня нет? Или другое потому, что тебе позволено скучать, а мне нет? Ему можно быть твоей потерей, а моей уже нельзя, потому что это выглядит неуместно для тех, кто смотрит со стороны?

Я открываю рот, чтобы ответить, и вдруг ловлю себя на том, что не сразу нахожу слова.

Почему я сюда прихожу?

Может потому, что рядом с ним мне иногда не так стыдно за то, что я жив, а он нет. Потому, что здесь можно хотя бы на время перестать притворяться уверенным. Потому, что среди мертвых от меня никто не требует быть королем.

Я провожу рукой по лицу, отгоняя эту мысль, и возвращаю взгляд к ней.

— Велла… — начинаю, уже жестче. — Тебе здесь не место. И я не собираюсь каждый раз закрывать на это глаза только потому, что ты дочь главного королевского архивариуса и привыкла считать, что тебе позволено больше, чем остальным. Не приходи сюда больше. Если я еще раз увижу тебя здесь без разрешения, я прикажу страже вообще не впускать тебя во двор, и поверь, в этот раз не будет никакого снисхождения.

— Значит, просто дочь архивариуса? Теперь только так?

— А как еще, Велла? Не надо сейчас снова лгать себе, что между тобой и Каином что-то могло бы быть. Это было давно, вы расстались, все закончилось, и ничего из этого не осталось, кроме того, что ты сама продолжаешь таскать сюда каждый день. Забудь его наконец и не преследуй даже после смерти, оставь его в покое.

Я на секунду запинаюсь внутри себя, слышу, как собственные слова звучат слишком грубо и прямо, и это ощущение неприятно цепляет, заставляя на мгновение задуматься, не перегнул ли я. Но почти сразу же отталкиваю эту мысль, потому что передо мной не случайная девчонка, не служанка, не кто-то, кто впервые оказался в этом месте, а Велла. Та самая Велла, которая не отходила от Каина, даже когда им уже давно нечего было друг другу сказать. Та самая Велла, которая после их разрыва преследовала его, не отпуская.

Десять лет.

Десять лет, за которые можно было вырасти, измениться, забыть, начать новую жизнь, перестать возвращаться к тому, что уже закончилось. А она все так же здесь, все так же с ним, даже теперь, когда он лежит перед нами, неподвижный, холодный, но почему-то не тронутый временем.

Я уже собираюсь отвернуться, чтобы закончить разговор окончательно, когда вдруг замечаю, что она все это время держит руки за спиной.

Не просто так.

Слишком напряженно, будто боится, что я увижу.

Я прищуриваюсь, задерживая на этом взгляд чуть дольше, чем нужно.

— Что у тебя там? — спрашиваю, уже без прежней резкости, но с той внимательностью, которая появляется сама собой, когда что-то не складывается.

Она дергается, не ожидая, что я это увижу, и на мгновение в ее лице проступает раздражение.

— Ничего, — отвечает она, слишком быстро. — Я не прячу ничего.

Я смотрю на нее, не двигаясь.

— Велла.

Она сжимает губы, потом нехотя вытаскивает руку из-за спины, и я вижу тонкую полоску крови на ладони, уже успевшую подсохнуть.

— Порезалась, — говорит она с явной претензией. — Когда ты сюда ворвался и решил напугать всех, кто тут вообще может быть. Укололась об шип нивелии, если тебе так важно знать.

Я на секунду задерживаю взгляд на ее руке, потом выдыхаю сквозь зубы.

— Иди к лекарю, — говорю коротко. — Сейчас же. Не хватало еще, чтобы ты занесла туда грязь и устроила себе заражение из-за собственной упрямости.

Она не двигается.

— Велла.

Я смотрю на нее так, чтобы не осталось сомнений, что это уже не просьба.

— Иди, — повторяю. — И оставь меня одного.

Она еще секунду стоит, решая, стоит ли что-то сказать, потом разворачивается, не добавив ни слова, и тихо уходит.

Я жду, пока ее шаги окончательно растворяются в тишине склепа, потом снова поворачиваюсь к Каину и криво усмехаюсь, качнув головой.

— Видишь, брат, даже здесь спокойно не бывает, — бормочу я, проводя ладонью по лицу. — Ладно, полежи пока без меня, а я попробую не развалить твое королевство хотя бы до вечера.