ГЛАВА 35

Ру

— Что ты только что сказала? — шепчет Призрак. — Уайк; кровь стекает по его горлу и впитывается в черную футболку. Его лицо бледнеет по мере того, как правда доходит до его твердолобой башки.

Меня трясет, я вибрирую от эмоций, с которыми не знаю, что делать. Всё это время это был он. Соседский мальчишка, который заставил меня влюбиться в него только для того, чтобы бросить, как и все остальные в моей жизни.

Мне следовало догадаться — по крайней мере, заподозрить. Как я могла быть такой наивной и тупой?

— Ру! Что ты, блядь, только что сказала? — Он ерзает, пытаясь дотянуться до своего ножа, который я выронила, когда он швырнул мне в лицо обвинение в связи с одним из моих насильников. Как он мог увидеть те фотографии и подумать, что я по собственной воле пошла бы на такое? Как он мог даже не спросить меня? Мальчишка, который знал мои самые глубокие страхи и самую темную историю — как он мог просто бросить меня, даже не поговорив со мной? Полагаю, я не значила для него так же много, как он для меня. Я была готова терпеть его омерзительного отца и своего, чтобы уберечь его, а он не смог соизволить даже поговорить со мной, блядь.

Мне нечем дышать, я тону под тяжестью прошлого и боли, которая чуть не убила меня.

— Куда ты пошла? Вернись! — Его голос звучит отстраненно, пока я ухожу, ноги несут меня куда-то — но я не знаю куда. Я знаю только то, что мне нужен воздух — мне нужно вдохнуть чистый кислород и перестать чувствовать, что я задыхаюсь. — Проклятье, Ру.

Дверь распахивается, и солнце ослепляет меня, когда я выхожу на погрузочную платформу. Но я не успеваю сделать и шага, как его сильные руки обвиваются вокруг моей талии, втаскивая меня обратно внутрь, пока я отбиваюсь и пинаю его. Он поднимает меня, как непослушного ребенка, закатившего истерику, и с силой захлопывает дверь.

— Там небезопасно, и ты явно не соображаешь, что делаешь. Тебя убьют.

— Отпусти меня!

— Нет! Я не могу! Неужели ты, блядь, этого не понимаешь? Я не могу тебя отпустить. Я вернулся за тобой!

— Ты, блядь, бросил меня! — кричу я, колотя его кулаками, куда только могу дотянуться. Я не знаю, что делаю. Мне просто нужно бить — его. Он опускает меня на землю и перехватывает руки, прижимая мои к бокам и крепко обнимая.

— Я знаю, — мягко шепчет он, слишком мягко. Мне не нужно его сочувствие или жалость. — И мы поговорим об этом, но прямо сейчас мне нужно, чтобы ты успокоилась, пока не погубила нас обоих.

Я продолжаю биться в его объятиях, сопротивляясь утешению, в котором нуждалась долгих четыре года. Моя борьба сходит на нет под постоянным давлением его тела на мое — так было всегда. Но как только борьба прекращается, она сменяется содрогающимися всхлипами, и годы боли вырываются из меня наружу.

— Ты бросил меня, — тихо плачу я. — Ты, блядь, бросил меня, когда я больше всего в тебе нуждалась.

Его рука убирает волосы с моего лица, пока он сползает вниз по стальной двери. Он опускает нас на землю, разворачивает меня и прижимает к своей груди. Я цепляюсь за него, потому что как бы сильно мне ни хотелось бороться с этим, бороться с ним — он мне нужен. Я хочу его. И я не знаю, как к этому относиться.

— Тшшш. Теперь я держу тебя. И я никуда не уйду. Обещаю. — Он укачивает меня, прислонившись к двери, и я позволяю ему это делать. У меня нет сил с ним бороться. Я не спала всю ночь. Я лежала на том столе над ним после того, как связала его, прокручивая в голове тот последний день снова и снова, перебирая все возможные причины, по которым он мог так меня оставить. Слова Джимми звучали в моей голове снова и снова:

Ничтожество.

Потасканная.

Грязная шлюха.

Бесполезный кусок дерьма.

Мне нужны ответы. Он мне их должен. И, если быть честной, я тоже должна ему правду.

— Поспи немного, — говорит он, когда я пытаюсь отстраниться. — Потом мы поговорим.

Мои веки тяжелеют, и я делаю долгий, ровный вдох. Он прав. Я истощена, и мне нужно морально перезарядиться, прежде чем мы нырнем с головой в детскую травму, которую я годами пыталась похоронить.

Хотя бы ненадолго.

***

Солнечный свет греет мое лицо, пока я потягиваюсь на чем-то комковатом. Мои глаза резко распахиваются, и я чуть не падаю на задницу, вскакивая, когда сознание догоняет меня. Где я, блядь, нахожусь? Комната погружена во тьму, если не считать солнечного света, льющегося из одного окна — прямо на диван под ним, на котором я только что лежала.

— Призрак! — мой голос отскакивает от бетонных стен, эхом отдаваясь в почти пустом пространстве. Внутренние стены сплошь застеклены, открывая вид на фабрику внизу. Дверь из матового стекла, с потертой гравировкой чьего-то имени, но я не могу ее разобрать, пока неистово кручу ручку и дергаю за нее.

Он бросил меня здесь? Какого хрена? Паника поднимается внутри меня, ползет из глубин желудка в грудь и к сужающемуся горлу.

Он меня, блядь, бросил? Снова!

Слезы застилают глаза, пока я пытаюсь взять дыхание под контроль. Листок бумаги на полу у дивана привлекает мой горящий взгляд. Я шаркаю ногами, направляясь туда, приседаю на корточки и поднимаю его.

Не паникуй. Я пошел к грузовику за кое-какими нашими вещами. Скоро буду.

— Призрак

УАЙК

Бросив записку на диван и плюхнувшись рядом с тяжелым вздохом, я пытаюсь затолкнуть нарастающую панику обратно в грудь. Не паникуй? Что он, блядь, думал, я буду делать, очнувшись запертой в незнакомой комнате?

Приглушенный рокот двигателя снаружи заставляет меня подскочить с дивана, а затем забраться на него с ногами, чтобы выглянуть в окно. Грузовик Призрака, сбавляя скорость, останавливается внизу, и мой желудок сводит судорогой при виде кровавого месива из тел, которые мы оставили в переулке прошлой ночью.

Глубокий вздох с шумом вырывается из моих легких, когда открывается дверь и он выходит. Без маски. Его темные волосы блестят на солнце, и мое сердце начинает биться на пару ударов быстрее.

Я всё еще не могу поверить, что это действительно он, Уайк. Более того, я не могу поверить, что не поняла этого раньше. То магнетическое притяжение — то, которое я не могу ни объяснить, ни понять — должно было стать моей первой зацепкой. Его глаза — второй. И мармеладные червячки, и чипсы в сэндвиче — да уж. Отрицание было моим спасением. Наверное, я не хотела рисковать, допуская возможность того, что это правда. Я предпочитала верить, что он совершенно посторонний человек, а не тот мальчик, который, как я думала, вырвал мне сердце и выбросил как мусор.

Сглотнув ком, образовавшийся в горле, я смотрю, как он достает наши сумки с заднего сиденья и закидывает их на плечо, прежде чем захлопнуть дверь и скрыться на погрузочной платформе. Я сползаю по стене и усаживаюсь задницей на комковатый диван. Нервные бабочки порхают в животе, пока я жду, когда он поднимется сюда. Дверь внизу захлопывается, и его ботинки стучат по металлическим ступеням — тем самым, что я видела, — в такт моему сердцу.

Когда защелка на двери щелкает, я понимаю, что задерживала дыхание. Я медленно выдыхаю, когда дверь распахивается, и его массивное тело заполняет дверной проем.

— Эй, ты проснулась, — говорит он; его глаза встречаются с моими и прожигают меня, словно клеймо. Этого слишком много — и в то же время недостаточно. Я сдаюсь первой, опуская взгляд на лежащую рядом записку, беру ее и нервно скручиваю края.

— Э-э, да. Спасибо. — Я киваю на бумажку и избегаю его пронзительного взгляда.

— Я принес твою сумку и кое-какую еду, — говорит он, заходя в комнату и закрывая дверь. Он бросает сумки на пол рядом со мной и садится на корточки. Его пальцы находят мой подбородок и приподнимают мое лицо, заставляя встретиться с ним взглядом. — Я никуда не уйду, Ру. Обещаю. Нам о многом нужно поговорить, но это — то, что не изменится, что бы мы ни обсуждали.

— Ладно, — шепчу я. Я не говорю ему, что это больше не только его решение. В этом нет нужды. Думаю, он понял это, когда я приставила нож к его горлу. Выпрямившись, я заставляю и его встать; он делает шаг назад, пока я поднимаюсь, хватаю с пола сумку с едой и иду к столу в углу. Я вытряхиваю содержимое и сортирую его.

— Что ты делаешь? — Он садится, упираясь локтями в колени, и склоняет голову набок, глядя на меня.

— Ну, я не собираюсь сидеть на этом диване и ковырять болячки своей детской травмы, словно тебе платят почасовую, чтобы ты выслушивал мое дерьмо. — Я кидаю в него бутылку воды и «поп-тартс», сажусь на край стола, разрываю серебристую обертку и откусываю большой кусок. — Хочешь поговорить? Говори.

Он смотрит на воду и еду, приземлившиеся на потертую подушку дивана, затем опускает голову, уставившись в пол.

— Что ж, давай тогда сразу к главному. Мне нужно знать… Что ты имела в виду насчет моего отца?

— Я имела в виду именно то, что сказала, Уайк. — Я откручиваю крышку на бутылке с водой и делаю большой глоток, чтобы запить шоколадную выпечку и нарастающие эмоции, которые пытаются меня задушить.

— Когда?

— Эм… — Я смотрю в потолок, умоляя слезы не падать, но они всё равно скатываются по щекам. — Мне было лет пятнадцать — в первый раз.

— В первый — сколько раз? — Его глубокий, раскатистый рык звучит смертоносно.

— Э-э, не знаю. Много?

— Я не понимаю. Зачем Джимми было говорить мне, что ты… Если он знал, почему он не…

Мрачный смех без капли веселья срывается с моих губ.

— Джимми!? Кто, по-твоему, блядь, пригласил твоего отца поучаствовать в его больных играх?

В мгновение ока он вскакивает. Слезы застилают зрение, пока я смотрю, как он мечется по комнате. Он даже не может на меня посмотреть.

Я вздрагиваю, когда его кулак пробивает стекло окна, и съеживаюсь, когда он отводит окровавленный кулак и бьет снова.

— Эй! Прекрати! — Я спрыгиваю со стола и оттаскиваю его руку; он буквально вибрирует от напряжения.

Прежде чем я успеваю сказать что-то еще, моя спина впечатывается в дверь из матового стекла, а его окровавленная рука сжимает мое горло. Я могу дышать, но от давления пульс взлетает до небес, бешено колотясь о его пальцы.

— Почему ты мне не сказала? — рычит он, склоняясь ко мне и пригвождая меня к месту своими пронзительными зелеными глазами.

— Они… угрожали тебе? — шепчу я, пока слезы свободно текут по лицу, капая на его раненую руку и смешиваясь с его кровью. — Я пыталась защитить тебя. Я не могла тебя потерять. Но всё равно потеряла. Ты ушел. Почему ты ему поверил?

— Ру. Я… — начинает объяснять он, но, полагаю, у него нет ответа. — Прости. Мне следовало…

— Да… следовало. — Я толкаю его в грудь, его хватка слабеет, рука соскальзывает с моей шеи, а я возвращаюсь к столу. — Но ты этого не сделал. И ничто этого не изменит. Кроме того, сейчас это уже не имеет значения.

— Это имеет, блядь, значение! — кричит он, отталкиваясь от двери и в два длинных шага преодолевая расстояние между нами. Взяв мое лицо в ладони, он вытирает мои слезы окровавленными большими пальцами, и его голос срывается, когда он шепчет: — Это имеет значение.

— Почему? Ничто из того, что было раньше, больше не имеет значения. Всё, что мы когда-то знали — это всё, блядь, исчезло. Последние три года я пыталась забыть то, что случилось — забыть тебя. И ничто из того, что мы скажем или сделаем, не изменит прошлого. Я сама себя, черт возьми, спасла. Мы должны выжить сегодня — сейчас.

— И у тебя получилось? — Его руки обвивают мою талию, он приподнимает меня на стол и раздвигает мои колени своими бедрами, зажимая меня в ловушку.

— Получилось что? — Мой голос звучит сдавленно, когда он приподнимает мой подбородок и его потемневшие глаза встречаются с моими.

— Ты забыла меня, Смерть?