Очень много лет спустя

— Айри!

Крик доносится снизу, с узкой тропы между соснами, но я продолжаю вести смычком по струнам, позволяя звуку лечь поверх прибоя, потому что море грохочет так же ровно и упрямо, как грохотало вчера и год назад и сто лет назад. Пена вспыхивает на солнце, ветер срывает ее с гребня волны и бросает на камни, соль оседает на губах, а пальцы сами находят нужные ноты, потому что эта мелодия живет во мне дольше, чем живет любой человек, которого я когда-то знала.

Век прошел. А море все то же. И я все та же.

С тех пор как сердце замерзло, холод крепко держит меня изнутри и не дает времени оставить свой след. Тело такое же молодое, будто застыло в одном возрасте. Люди рядом меняются, их лица грубеют, спины сутулятся, руки покрываются пятнами прожитых лет, а я смотрю на них и понимаю, что время идет только для них.

— Айри! Если ты продолжишь делать вид, что не слышишь меня, я поднимусь и утащу тебя вниз сам, и потом будешь ворчать, что песок опять попал в сапоги, — голос звучит уже ближе, и я слышу в нем привычную улыбку, даже не глядя.

Смычок еще раз проходит по струнам, я тяну длинную ноту, даю ей раствориться в ветре, и только потом опускаю инструмент, прижимая его к груди, чтобы дерево не впитало лишнюю влагу. Он все равно поднимется, если захочет. Всегда поднимается.

— К чему такая спешка, Сарен. К чему вся эта суета, если море никуда не денется и те, кто ждет, все равно ждут, — говорю я ровно, опираясь бедром о камень и глядя на него сверху, позволяя ветру разметать волосы по плечам.

Он поднимается на площадку, отряхивает ладони о штаны, смотрит на меня с тем самым упрямством, которое пережило все наши переезды и новые имена.

— Ну во-первых, я Эйдан, Элар… то есть Айри, — произносит он, проводя ладонью по лицу и чуть криво усмехаясь. — Мы же договорились, что под старыми именами нам здесь жить нельзя, иначе люди начнут считать годы и задавать лишние вопросы, а нам это ни к чему. Во-вторых, там внизу кое-кто ждет, и он отказывается подниматься сюда, говорит, у него травма и по скалам лазить он больше не собирается, — он кивает в сторону бухты и задерживает на мне внимательный взгляд.

— Травма? — переспрашиваю я, делая шаг к краю и щурясь, пытаясь разглядеть того о ком он говорит.

— Сама у него спросишь, когда увидишь, — говорит он уже без улыбки. — Только не начинай заранее переживать, с ним все хорошо, просто… потрепало его немного, путь был длинный и не самый спокойный. Эзар все-таки слишком далеко зашел со всей этой своей тягой к власти над людьми, и тем, кто пошел за ним, досталось больше остальных.

Он говорит о моем брате, и имя в его голосе звучит так, будто это уже не просто эрид, а целая буря, которая поднялась далеко отсюда и теперь катится по земле, сметая все, что встречается на пути, и я понимаю, что за эти годы ни море, ни новые имена не смогли стереть главное.

Я не видела Эзара очень давно. Настолько давно, что в памяти он остается сразу в двух лицах. В одном он еще тот брат, который вдыхал в меня свой имфирион в темнице, стоял рядом у костра в Луциоре, говорил о защите, о долге, о новом доме для нас. В другом он уже Верховный Страж, с прямой спиной и холодным взглядом, который стал похож на взгляд отца.

Арвель строил свою власть на служении людям, он говорил о порядке, о балансе, о необходимости союза, потому что его сила росла из близости к короне. Эзар пошел другим путем. Он построил все ради самого себя, ради имени, ради титула, который никто не давал ему официально, но который он взял сам. Он удерживал Луциор так, будто каждый дом и каждая тропа были его личной крепостью. Он начал видеть угрозу в каждом несогласном взгляде, в каждом споре на совете, в каждом молодом эриде, который задавал слишком много вопросов.

Страх свержения тихо и прочно поселился в нем.

И вместе с этим страхом никуда не ушла тяга к величию над людьми. Она просто ждала своего часа.

Когда пришла весть о союзе с королевой Териона, Майрисой, я уже знала, чем это закончится. Сделка, заключенная ради влияния, ради возвращения на большую арену, ради шанса снова диктовать условия не из тени, а открыто. Он сказал, что это защита. Что если мы не пойдем первыми, нас снова прижмут к скалам и назовут чудовищами.

Я не приняла этого.

Потому что я помню, что сделали с такими, как мы. Помню площадь, помню казни, помню, как легко люди меняют страх на ярость. И помню, как брат уже проиграл однажды, когда решил играть в открытое противостояние, и как дорого нам это обошлось.

Он забыл это. Или решил, что теперь все иначе.

Через доверие, через союз, через общую войну он попытался вернуть влияние, попытался снова войти в мир людей не как призрак из леса, а как сила, без которой они не смогут обойтись. Он отправил эридов на войну с Веларроном. С тем самым Веларроном, откуда мы бежали.

Я живу у моря, слушаю волны, обучаю молодых держать себя в руках и не терять остатки разума, а где-то там идут сражения, в которых участвуют те, кто когда-то клялся никогда больше не служить чужим амбициям.

И я до сих пор не знаю, чем все закончилось.

Победой, которая принесла еще больше ненависти. Поражением, которое снова загнало их в тень. Или чем-то третьим, что изменит все окончательно.

Море шумит так же ровно, как прежде, но внутри поднимается знакомое напряжение, потому что прошлое снова пришло за нами, и на этот раз оно добралось даже сюда, к этим скалам, где мы так долго притворялись, что живем вне истории.

Я перехватываю виель поудобнее, спускаюсь на первый каменный уступ и смотрю на Эйдана снизу вверх.

— Тогда не будем заставлять его ждать дольше, чем нужно, — говорю я спокойно, делая еще шаг вниз. — Если мой брат снова решил играть в короля, я хочу видеть, чем это обернулось на этот раз, — и начинаю спускаться к бухте, чувствуя, как прошлое снова догоняет меня, как бы далеко мы ни уехали от него.

Сарен идет рядом, держится чуть позади, чтобы в случае чего подстраховать, хотя знает, что я не оступлюсь. Он привык быть рядом, привык следить, привык возвращаться с дальних дорог с мешками фриалов, наполненных имфирионом, который собирал для меня. Он уезжал в Луциор, оставлял меня у моря, говорил, что это ненадолго, и возвращался с новостями.

— Тебе не кажется странным, — произносит Сарен после долгой паузы, и ступая осторожно по камням, — что Дариан умер уже давным-давно, а ты все еще никого не чувствуешь.

Я не отвечаю сразу, потому что сама много раз задавала себе этот вопрос и столько же раз отталкивала его, как ненужный и опасный. Связь с Дарианом должна была исчезнуть вместе с его смертью.

— Я думала об этом, — говорю я спокойно, не отводя взгляда от тропы. — Думала много раз, и каждый раз приходила к одному выводу. Если слишком долго не чувствовать никого, то перестаешь вообще помнить, как это делается. Я просто выгорела.

— А ты не допускаешь того, что ты… — он запинается, будто подбирает слова, проводя ладонью по затылку, — что твое тело и твоя душа могли быть слиты с кем-то другим.

Я резко поднимаю на него взгляд.

— Что значит с другим, — спрашиваю я, чувствуя, как в груди, где давно нет биения, будто что-то коротко сжимается. — Как можно слиться с кем-то и не знать об этом. И с кем, Сарен, — я почти намеренно называю его старым именем, — это невозможно. Я бы знала. Такое не происходит случайно.

— Ты уверена, — спрашивает он спокойно, — что помнишь все?

Ветер с моря усиливается, приносит запах соли и водорослей, и вдруг мысль, от которой я столько лет отворачивалась, делает шаг вперед.

Если связь никогда не была той, какой я считала.

Если кровь, душа и тело соединились иначе, чем я думала.

Память вдруг вспыхивает почти болезненно. Балкон. Холодный ветер с гор. Белые цветы нивелии, их шипы, острые, как иглы. Я помню, как укололась, как тонкая капля крови выступила на пальце. Помню, как Адарис, пытался вытащить шип из моего пальца и сам укололся. Он тогда вытер нашу кровь своим платком, а я выдохнула в него имфирион и залечила рану. А потом… потом между нами была близость.

Мы спускаемся к бухте, я вижу темный силуэт на песке, кто-то стоит спиной к нам, широкие плечи, повязка тянется через грудь и когда он оборачивается я узнаю в нем Ривена.

— Привет Айри… — произносит он, выпрямляясь и будто не зная, сделать шаг вперед или остаться на месте. Он проводит рукой по волосам и неловко усмехается, хотя в голосе нет легкости. — Да, меня давно не было, и вы даже не представляете, в какую авантюру я влип на этот раз, но не смотри на меня так, словно видишь призрак, неужели ты правда думала, что я помру в той войне, что заварил Эзар Дарр?

Имя брата режет слух, как нож, но я смотрю только на повязку, на то, как он держится чуть боком, чтобы не напрягать грудь.

— Ты ранен? — спрашиваю я, подходя ближе и задерживая взгляд на ткани, которая плотно обхватывает его торс и проглядывается через распахнутую рубашку.

— Долгая история… — отвечает он, касаясь пальцами повязки и морщась. — Пришлось получить пару болтов в грудь, потом еще и сорвался в пропасть, но успел зацепиться за выступ, и это было самым удачным решением в моей жизни, потому что внизу меня бы уже не было. А дальше все еще интереснее, меня нашла Мирель и вытащила, и если бы не она, я бы сейчас с вами не разговаривал.

Имя всплывает из памяти так же резко, как его собственное.

— Мирель? — переспрашиваю я, делая шаг ближе и вглядываясь в его лицо. — Мирель Вран? — губы сами произносят фамилию, которую я давно не слышала вслух.

Он кивает, на этот раз без улыбки.

— Да, та самая, — говорит он спокойно, опуская взгляд на песок и снова поднимая его на меня. — Она нашла меня внизу, когда я уже почти отключился, и влила в меня столько имфириона, сколько хватило бы на троих.

Я думаю, что чтобы вылечить такие раны, нужно слишком много сил. Болты в грудь, падение, кровь, холод. Это не порез и не царапина. Имфирион так просто не возвращает к жизни того, кто уже стоит на краю.

Мысль задерживается внутри, но я не задаю вопросов. Сейчас важно другое. Ривен жив.

— Ты пришел не только затем, чтобы рассказать, как снова обманул смерть, — спрашивает Сарен, щурясь от яркого солнца. — Если бы дело было только в этом, ты бы не тащился сюда через перевалы с такими ранами, так что говори прямо, что происходит.

— Эзар… как он? — спрашиваю я, не понимая, как вообще этот вопрос вырвался сейчас.

Ривен молчит секунду, будто выбирает, с какой стороны начать, потом медленно выдыхает.

— Я не знаю, жаль мне его или нет, — говорит он тихо, глядя мне прямо в глаза. — Но он умер, Элария. Говорят, Селина сорвала его с обрыва, когда он хотел казнить ее. И опережая твой вопрос, да… Селина, — он делает короткую паузу, проводит рукой по лицу и смотрит в сторону моря. — Селина тоже умерла. Они оба лежат теперь на дне озера.

Я смотрю на Ривена, на его усталые глаза, и жду внутри хоть что-то — резкий удар, провал, вспышку боли, ту самую, которая раньше ломала дыхание и заставляла хвататься за грудь.

Наверное, сейчас я должна была бы почувствовать потерю. Он все-таки мой брат.

Сердце не бьется уже давно, и, видимо, вместе с ним ушла и способность чувствовать так, как чувствуют люди. И сейчас, когда Ривен говорит о гибели Эзара, о Селине, о войне, я понимаю, что самая крепкая нить во мне ведет не к брату и не к Луциору.

Если мы тогда с Адарисом действительно прошли через кровь, через имфирион, через близость так, как проходят обряд, даже не зная этого, если три печати сошлись в один момент и связь закрепилась. Если каким-то образом эта связь не оборвалась после его смерти, значит, все это время я была слита с мертвым и эта связь сделала меня вечной хранительницей его тени. Я ношу его в себе, как мелодию в виели — ноты не угасают, но и не оживают без прикосновения смычка.

Ривен и Сарен смотрят на меня, ожидая слов, но я молчу. Вместо этого поднимаю виель к плечу, и пальцы снова находят струны. Смычок скользит, и на этот раз звук не растворяется в ветре. Он вибрирует во мне, проникая сквозь лед, и в груди, где давно нет биения, кажется что-то шевельнулось.

Может, это иллюзия. Может, просто ветер с моря принес воспоминание. Но в этот миг я чувствую не холод, а тягу к жизни, которая продолжается за гранью потерь. Эриды больше не служат, мы просто существуем, как волны, что бьются о скалы веками. И если моя душа слита с мертвым, то, возможно, в этом слиянии есть вечность, а не пустота.

Море грохочет в ответ, и я улыбаюсь — впервые за век, потому что внутри впервые за много времени появилась надежда на то, что если во мне есть часть той связи, то значит и в Адарисе она есть. Если наша душа сплелась так крепко, что пережила смерть, то, возможно, он не ушёл совсем.

Я резко обрываю смычок и решительно поворачиваюсь и иду вверх по склону, ступая твёрдо, как никогда. Песок хрустит под ногами, ветер толкает в спину, будто подгоняет, и внутри разгорается тепло.

— Айри! — кричит Сарен, его голос догоняет меня, полный удивления и тревоги. Слышу, как он ускоряет шаг, чтобы нагнать, и Ривен следует за ним. — Куда ты собралась? Подожди, что случилось?

Я оборачиваюсь на мгновение. Смотрю на них. На море. На жизнь, которую оставляю за спиной впервые в жизни не из бегства, а из собственного выбора.

— К моему королю, — отвечаю спокойно.

И продолжаю подниматься.