В Обители Луциора, что возвышается над скалой, всегда холоднее, чем на улице. Здесь большой, круглый зал с высоким сводчатым потолком, его стены покрыты толстым ледяным слоем, будто зал дышит тем же воздухом, что и сердце каждого из нас. В центре стоит круглый стол из серого камня, тяжёлый, отполированный до блеска.

Во главе стола возвышается Эзар Дарр. Верховный сидит, не опираясь на спинку трона, и кажется, будто он сдвинул с места не только этот Совет, но и саму скалу, под которой построен Луциор. У него длинные, прямые волосы, они блестят и ровно ложатся на плечи. Лицо вытянутое, черты острые, губы плотно сжаты. На нём только белое: камзол без гербов, плащ без вышивки, ни одной цветной нити, никаких символов, кроме него самого. Его власть и есть его знак.

Советники сидят полукругом, облачённые в белоснежные мантии.

Среди них — Сейра. Лицо у неё спокойное, черты мягкие, взгляд цепкий. Объёмная коса венчает голову, подчёркивая правильность её движений. Она Хранительница имён, ведёт Книгу Памяти, куда вписывают достойных павших, и записывает летопись рода. Перед ней всегда лежит большая книга, перо с острым срезом и чернильница.

Дальше по кругу — Халем. Волнистые волосы обрамляют его лицо, спокойные черты, уверенный взгляд. Он отвечает за разведку: следит, чтобы Луциор знал всё о мире за Гранью. У Халема есть свои наблюдатели среди эридов, они пробираются в города людей, собирают новости, изучают их быт, привычки, слабости. Всё, что они находят, Халем приносит сюда, к этому столу.

Справа от трона сидит Реваль Энн, командующий стражей Грани. Он крупнее большинства эридов: широкие плечи, резкие черты, угловатый подбородок. Реваль отвечает за патрули и порядок на границах Луциора. Всю информацию из леса, что мы приносим, Орвин передаёт ему.

Я вхожу в зал одной из первых. Рядом проходит Орвин, его плечо едва касается моего, за ним идут остальные стражи Грани. Среди них и Ривен, его присутствие ощущаю ещё до того, как он появляется — этот эрид всегда двигается с лишним шумом, будто проверяет, кто выдержит его присутствие, а кто дрогнет.

Когда все рассаживаются, Эзар Дарр выпрямляется, кладёт ладони на колени.

— Сегодня Совет обсуждает новый порядок, — объявляет он, оглядывая зал так, будто оценивает каждого в отдельности. — С сегодняшнего дня каждый эрид, выходящий за Грань, отдаёт часть имфириона во фриалы. Времена меняются, угрозы растут. Мы больше не можем жить по старым законам, когда каждый заботился только о себе. Теперь наш долг — собирать запасы, чтобы род выжил. Это касается всех без исключения.

Я ловлю взгляды соседей. Ривен скалится, кто-то вздыхает, но никто не возражает вслух.

— Мое решение не обсуждается, — продолжает Верховный. — Нарушения будут караться. Всё, что вы приносите с охоты, делится. Всё, что удастся собрать, хранится под защитой. Сейчас время выживать вместе, или не выжить вовсе.

— Вчера вечером из Элмора прибыл один из моих наблюдателей, — Халем наклоняется вперёд, говорит спокойно, будто просто докладывает о чём-то ожидаемом. — Принёс вот это. — Он достаёт из внутреннего кармана сложенный лист, аккуратно раскладывает его перед Верховным. На листе неясные линии, словно нарисованные наспех углем: вытянутая форма, треугольники, дуги, какие-то прямые линии.

— Люди называют это кораблём, — поясняет Халем, проводя длинным пальцем по рисунку. — Они строят такие, чтобы переправляться по реке Хорн, собирают людей со всех городов к северу от Элмора. Работают быстро, не жалеют ни древесины, ни рабочих. Наблюдатели видели уже три таких корабля. Люди собираются использовать реку для перемещений между городами, чтобы не попадаться нам на глаза. Если раньше мы отслеживали их по тропам, теперь придётся стеречь берега.

В зале проходит сдержанный гул. Люди постоянно что-то придумывают, используют страх, чтобы строить дороги, плотины, лестницы. Новые человеческие изобретения всегда приносят нам только проблемы.

— Выходит, что всё идёт к тому, чего мы опасались, — Реваль подаётся вперёд, опирается на стол обеими ладонями. — Если люди перенесут часть путей на реку, то в Запредельном лесу их станет меньше. Значит, нам будет труднее добывать имфирион.

— Они не оставят Запредельный лес, — отвечает Сейра, не поднимая головы от Книги. Перо скребёт по странице чуть резче обычного. — Лес кормит их, даёт древесину, ягоды, травы, дичь — всё, что им нужно. Люди не откажутся от леса, даже если у них появится река.

— Тем не менее, — Реваль переводит взгляд с неё на Халема, потом на Верховного, — это сильно сократит их количество. Люди будут реже попадаться нам. Меньше добычи — больше голода.

Я слушаю и быстро прокручиваю всё внутри: если людей в лесу станет меньше, охота для нас превратится в игру на выживание. Кто сегодня встретил человека — тот выжил, кто нет — будет ждать следующей возможности с холодом под кожей.

— Жечь их корабли, — Ривен откидывается на спинку скамьи, усмехается, белоснежные зубы резко выделяются в тени. — Что тут думать? Пусть собирают дерево, тратят силы, а мы всё сожжём. Один раз сгорит — десять раз подумают, стоит ли снова соваться в реку.

— Ты хочешь войны, — возражает Халем, не отрывая пальцев от рисунка. — Поджог кораблей — это открытый удар. Люди не оставят его без ответа.

— Они уже начали войну, — Ривен подаётся вперёд, улыбка исчезает, в голосе становится больше тяжести. — Строят лодки, перетаскивают оружие, людей, свои законы. Думаете, они остановятся на кораблях? Нет. Сначала захватят берега, потом мосты, потом построят стены. Если ждать, они придут к нам сами. Лучше встретить их дымом, чем ждать их костры под нашими скалами.

— Никто не тронет человеческие корабли, — говорит Верховный, не повышая голос, но я чувствую в его тоне предупреждение. — Это не обсуждается. Мы не устраиваем ловушек, не жжём их постройки, не убиваем без причины. Я запрещаю любые провокации. Кто ослушается — сам ответит за последствия.

Он не смотрит на Ривена специально, просто переводит взгляд по залу, на каждого по очереди, медленно, давая всем понять, что всё услышано. В зале становится совсем тихо. Слышу, как перо Сейры снова скребёт по странице — она записывает решение в Свод.

Совет продолжает обсуждать детали: кто и как будет следить за сбором, сколько фриалов выделить каждому охотнику, что делать, если кто-то вернётся без добычи. Голоса звучат мягко, обсуждение спокойное, но под этой поверхностью напряжение только нарастает.

— Селина, — вдруг тихо обращается ко мне Сейра, вытягивая меня из мыслей, — расскажи, что именно произошло с тобой и твоей парой на вчерашней охоте. Совет должен понимать, насколько опасны сейчас вылазки в Запредельный лес.

Внутри мысленно цокаю языком. Вот и началось. Какой смысл превращать каждый выход в лес в публичный разбор? Может, ещё и записи начнут вести, кто когда питался и сколько имфириона забрал с собой? Бросаю взгляд на Орвина. Лицо у него закрытое, но по тому, как он поджал губы и чуть отвёл взгляд, понимаю: это он сообщил Совету — для порядка, чтобы все знали, что его воины ничего не скрывают.

— Вчера мы с Эссой вышли на охоту до рассвета, — спокойно рассказываю, не позволяя голосу дрогнуть. — Всё шло по обычному маршруту, пока в лесу не встретили человека. Один из травников Веларрона собирал артерру. Я насытилась, не до предела, просто взяла столько, сколько было нужно. Как положено.

Я делаю короткую паузу. Замечаю, что кто-то из молодых стражей наклоняется ближе — наверняка сам ещё не сталкивался с настоящей погоней.

— На нас вышли двое всадников из Веларрона, — продолжаю. — Я узнала их по гербу с драконом и плащам. Они действовали слаженно, охотились не на зверей, а на нас. Мы ушли через подвесной мост через реку. Меня задела стрела, но серьёзных ран не было. Преследование не продолжалось, всадники остановились у самой границы.

Я замолкаю, даю словам осесть. Сейра кивает и что-то записывает в свою Книгу, остальные советники перешёптываются, Реваль хмурится, будто уже примеряет новые патрульные маршруты.

— Я закончила, — тихо добавляю. — Если нужно, могу показать маршрут или описать место встречи. Больше ничего необычного не было.

Бросаю взгляд на Орвина, жду — скажет ли что-нибудь, но он только хмурится и тяжело выдыхает.

Эзар Дарр откидывается на спинку, скрещивает руки, его взгляд задерживается на мне. Не давит, не одобряет — просто оценивает, запоминает.

— Это меняет порядок охоты, — говорит он. — Реваль, подготовь новые маршруты. Больше никто из охотников не выходит в Запредельный лес в одиночку. Только парами. Никаких самостоятельных вылазок.

— Может, сначала выясним, зачем они это делают? — предлагает Реваль. — Люди ведь не всегда нападали на нас, раньше избегали встречи. Что изменилось?

Он смотрит на Халема, явно ожидает ответ от того, кто лучше всех знает о людях.

— Им надоело, что мы нападаем и берём своё без спроса. Разве это не очевидно? — вставляет Орвин, делает паузу, собирает взгляды на себе. — Люди больше не хотят быть дичью, на которую охотятся. Теперь отвечают силой на силу.

— Но мы ведь не осушаем их, — откликается один из стражей, его голос низкий, чуть хриплый. — Никто не забирает у людей весь имфирион. Каждый эрид знает, когда остановиться во время Аль-риен.

В зале кто-то негромко переговаривается — ясно, что эту тему не любят обсуждать вслух. Вспоминаю то, что нам объясняли наставницы на первых охотах: если забрать у жертвы все эмоции, не остановиться вовремя в момент Аль-риена, — человек станет безмолвной тенью, не способной не то что бы чувствовать, даже слово произнести. Они называли это «осушением». Каждый раз, когда ловишь эмоцию и чувствуешь, как имфирион разливается по венам, внутри щёлкает инстинкт — взять ещё, дотянуться глубже, выкачать всё до последней капли. Но у каждого эрида свой предел, и нас учат чувствовать его с самого начала. Если впитать больше, чем можешь, имфирион разрывает сосуды, кровь идёт из глаз и рта, а потом — смерть.

Но есть и те, кто верит: если пережить предел и не погибнуть от избытка имфириона, можно пробудиться. То, есть раскрыть в себе новые способности в управлении имфирионом. И это не просто про лечение ран — навык который может развить в себе любой эрид. А совсем другое, нечто опасное: власть усиливать чувства других, управлять эмоциями. Иногда даже — вытягивать имфирион на расстоянии или подчинять своей воле.

Я ни разу не слышала, чтобы кто-то признавался в этом открыто. Да и кто решится? Полное осушение — это граница, которую запрещено переступать не только из-за правил, но и из-за страха. Нас слишком мало, каждый на счету, и любой, кто рискует ради новых сил, становится угрозой для всех. Совет не прощает такие ошибки: если кто нарушит запрет, его сбросят в ледяное озеро. Имя такого не внесут в Книгу Памяти.

— Запредельный лес всегда был общим, — бросает Реваль, выпрямляется. — Четыре государства граничат с ним, каждый брал своё. Сотни лет мы питались эмоциями людей в этих лесах, они боялись, не нападали, чтобы не навлечь проклятие. Теперь в их глазах мы не духи, а охотники. Они учатся считать наши шаги, изучают маршруты. Если так и дальше пойдёт, они принесут в лес больше железа, чем у нас есть клинков.

— Может, стоит поговорить с ними? — предлагает Ривен. — Мы тратим время на споры, а могли бы выяснить, чего они хотят.

— Поговорить? — Реваль усмехается, в голосе ирония. — Ты серьёзно думаешь, что они будут говорить с тем, кто питается их эмоциями? Для них мы чудовища, не соседи. Как ты это видишь? Прийти к ним в город, поклониться, попросить не стрелять в спину?

— Разговор ничего не даст, — отзывается Сейра. — Люди давно с нами не говорят. Они строят границы, ставят ловушки, просто чтобы забыть, что мы существуем. Для них мы угроза, которую проще прогнать, чем понять.

— А если попробовать проникнуть в Веларрон? — предлагает Халем. — Я могу отправить туда своих наблюдателей тайно. Они выяснят, что происходит, услышат разговоры, поймут, куда пропадают эриды, которые не вернулись с охоты. Может, причина не в лесу, а в самом городе.

— Селина Эйвен ясно сказала, — Реваль наклоняется вперёд. — Всадники остановились за мостом, они не перешли нашу границу. Они показали, что могут преследовать, но не готовы идти дальше. Может, это предупреждение, а может — проверка. Но если мы сами пересечём черту, тогда нарушителями станем уже мы.

— Я запретил посещать их государство, — спокойно, но твёрдо останавливает Эзар Дарр. — Никто из нас не должен проникать в Веларрон без моего разрешения. Наблюдать в Запредельном лесу — можно. Переходить границу — нельзя. Запомните это, прежде чем действовать.

Я задерживаю взгляд на Верховном. Из всех государств, что окружают Запредельный лес, только Веларрон всегда умел держать границу так, что ни один из наших, даже самые опытные, не могли пересечь её незаметно. Иногда кажется, что у веларронцев особое чутьё на нас. Они не терпят чужаков. Если кто и исчезал навсегда, чаще всего это случалось, как раз возле Веларрона.

Воздух в зале становится тяжелее. Советники переглядываются, кто-то шепчет Верховному, кто-то просто сжимает пальцы, будто каждый про себя считает, сколько ещё можно терпеть эту холодную войну за каждую тропу в лесу.

В этот момент Сейра вдруг замирает, взгляд цепляется за Эзара Дарра, рука с пером зависает над страницей.

— Есть ещё одна вещь… — говорит она осторожно. — Может быть, им нужно то, о чём давно никто не говорил вслух. Возможно — то, что скрывают старые сказания о наших… слезах.

В зале на секунду становится по-настоящему тихо. Чувствую, как все разом смотрят на неё: кто-то с раздражением, кто-то с опаской. Ривен резко выпрямляется, будто собирается что-то возразить, но сдерживается. Орвин отводит взгляд, а Реваль морщит лоб, явно недовольный тем, что разговор уходит в сторону легенд.

— Довольно. Мы не обсуждаем мифы, — произносит Верховный ровно. — Старые сказания и страхи не должны управлять нашими решениями. Если люди ищут то, что давно забыто, это их проблема и их жадность. Наша задача — не повторять ошибки прошлого. С этого дня никто не упоминает о слезах вне этого круга. Ни в рассказах, ни в предупреждениях. Любой, кто нарушит это правило, будет отвечать передо мной. Если у людей есть новые намерения — узнаем, если хотят войны — мы ответим. Но не будем больше подкармливать старые ужасы.

Он задерживает взгляд на каждом из нас, ясно давая понять: ни малейших исключений, никаких обсуждений вне этого зала. Кто-то опускает глаза, кто-то, наоборот, поднимает взгляд на Верховного, но никто не спорит. Слово «слеза» здесь — как заклинание, которое может разрушить весь порядок.

— Часть добытого имфириона собирается во фриалы, — подводит итог Верховный, складывая руки перед собой. — Охота только парами, никакой самовольной добычи. Границу Веларрона не пересекать без моего разрешения.

— Если кто-то не вернётся с охоты, — негромко добавляет Сейра, не поднимая глаз, — его имя будет вписано в Книгу Памяти.

Она аккуратно поправляет страницы, возвращаясь к своей обычной работе, как будто этим жестом приводит зал к тому порядку, где даже смерть подчиняется правилам.

— Совет окончен, — заключает Верховный, плавно вставая с трона. Советники поднимаются за ним, кто-то кивает, кто-то напряжённо сжимает мантию у горла. Все расходятся молча, у каждого на плечах появляется новая тяжесть.

— Селина. Останься, — голос Эзара доносится мне в спину. Я останавливаюсь у выхода, плечи цепенеют. Зал быстро пустеет: кто-то выходит сразу, кто-то задерживается у двери, обсуждая что-то вполголоса. Скрипят шаги, створки закрываются. В конце остаёмся только вдвоём.

Верховный не торопится начинать разговор. Он складывает руки за спиной, медленно обходит стол, останавливается у высокого окна. За окном видно ледяное озеро между скалами — тяжёлое, серое, словно собирает на себе все забытые имена.

— Знаешь, — спокойно говорит он, почти мягко, — я помню, как впервые увидел тебя здесь. Ты была совсем маленькой. Стояла у стены, сжав кулаки, готовая ударить любого, кто попробует подойти ближе. Уже тогда ты была слишком смелой и упрямой, даже для эрида. Не отступала и не пряталась.

— Я помню. Тогда ты сказал, что с этого дня будешь решать всё за меня, раз моих родителей больше нет.

— Именно так я и сказал, — отвечает он. — И с того дня я делал всё, чтобы твоя смелость не стала безрассудством, а упрямство — слабостью. Я учил тебя выбирать, где это может послужить роду, а где — сломать.

Мысленно усмехаюсь. Выбирать? Нет, Эзар. Ты никогда не давал мне настоящего выбора. С девяти лет ты воспитывал не ребёнка и не охотницу, а свою ручную волчицу, которой можно управлять во имя «блага рода». Он говорит о выборе, а внутри у меня нарастает глухое раздражение. Кто бы мне его дал, этот выбор. Всё, что мне позволено — подчиняться, исполнять, не задавать вопросов. Он всегда повторяет, что у эридов нет свободы, есть только долг и те, кто этим долгом распоряжается

Верховный плавно разворачивается от окна, не спеша, будто у него впереди целая вечность. Плащ мягко скользит по полу, белая ткань улавливает солнечные блики. Он смотрит прямо на меня, взгляд становится тяжёлым, будто взвешивает мою позу, ту самую упрямую прямоту, с которой я стою перед ним.

— Быть Верховным, Селина, — продолжает он, — значит брать на себя груз, который не делишь ни с кем, даже с самыми близкими. Иногда приходится принимать решения, которые нельзя озвучить даже перед собой. Но эти решения всегда принимаются во благо рода, никогда ради личной прихоти, даже если окружающим кажется иначе.

— Во благо рода, — повторяю я, стараясь не отводить взгляд, но внутри всё время звучит немой вопрос: во благо кого именно? Себя? Меня? Нас всех?

Эзар не спешит говорить дальше. Просто изучает меня, как будто смотрит на ледяную трещину: не знаешь, когда подломится, но понимаешь — если это случится, треск будет слышен по всему Луциору.

— Ты знаешь, что я имею в виду, Селина. То, что ты сделала, останется между нами. Не для Свода событий. Не для Совета. Не для тех, кто придёт после. Это не подвиг, не ошибка, не месть. Это — долг. И только так это должно называться.

Он подходит ближе, но не подходит вплотную — просто меняет угол, чтобы видеть моё лицо под другим светом.

— Я хочу быть уверен, что ты всё ещё понимаешь это. И что не поддашься соблазну превратить прошлое в оружие против того, кто дал тебе будущее.

Внутри поднимается знакомый холод. Вот оно что, Эзар… Сначала отдаёшь приказы, прячась за долгом, а теперь опасаешься, что этот долг обернётся против тебя. Тебе нужно, чтобы я держала это в себе. Но кому я скажу? Кому признаюсь? Стоит мне раскрыть рот и меня сбросят в ледяное озеро.

Эзар ждёт ответа, не отводит взгляда.

— Я всё поняла, — говорю тихо. — Всё, что было, останется между нами. Как ты и велел.

Он смотрит внимательно, долго молчит, будто решая, верить мне или нет. Потом чуть кивает, как будто принял решение.

— Ты всегда знала границы. Продолжай знать их и дальше. И не давай повода усомниться в моей правоте, — он коротко жестом отпускает меня. — Можешь идти, Селина.

Эзар снова смотрит в окно. Я для него сейчас уже не важна — разговор закончен. Он просто напомнил, на каком поводке держит свою «важную» охотницу. Только он не понимает, что этот поводок ржавеет с каждым новым приказом. Я умею держать дистанцию, умею слушаться, когда нужно, и молчать, когда того требуют правила.

Но внутри всё равно живёт память о том, что выбор — даже если его у меня отняли — всё равно принадлежит мне. Просто не вслух, не в зале Совета, не перед этим окном, за которым дрейфуют льдины тех, чьи имена никто не вспомнит.