Всё устроилось неожиданно просто. Хозяин фирмы, войдя в положение, без лишних вопросов дал отпуск, горящая путёвка в Турцию тоже нашлась быстро, и вот, пару дней спустя, я уже загорала под ласковым южным солнцем у самой кромки прибоя. Ноги мне омывали теплые, остро пахнущие солью и счастьем волны и от этого мысли в голове становились какими-то вязкими и тягучими.

Удача наконец улыбнулась мне – я попала в самый пик бархатного сезона, когда на курорте много семей с маленькими детьми и влюбленных парочек и почти нет одиноких скучающих «холостяков», оставивших дома грузных, замотанных бытовухой жён. Никто не приставал ко мне, и я могла спокойно загорать, тоннами поглощая персики и детективы и наблюдать за чужой радостной суетой, сама в ней не участвуя. Давно привыкнув к своей роли стороннего наблюдателя, а не участника бурлящей вокруг жизни, я научилась извлекать из неё немало удовольствий, хотя, со стороны, возможно, выглядела как старушка с лицом девушки – настолько пассивным был мой отдых.

Я ожидала пока дома – в дождливом и сером городе закончится эта мышиная возня; шумиха, поднятая газетами вокруг моего имени, поутихнет и случиться что-нибудь по-настоящему стоящее, что, наконец, отвлечет людей от моих проблем. Менять место работы, и, тем более, жительства, я не собиралась, решив, что девушка я взрослая и повышенное внимание коллег и тем более, соседей, как-нибудь переживу.

Несмотря на то, что любой компании я предпочитала одиночество, к концу отдыха всё же сдружилась с молодой, шустроглазой Леночкой, приехавшей на отдых с маленькой дочерью, и вместе с ними принялась посещать многочисленные экскурсии, представленные здесь в изобилии.

Но не одна из красот старого города не произвела на меня такое впечатление, как поход к гадалке, когда мы с Ленкой, оставив шестилетнюю Аришку на попечение отельных аниматоров, устраивавших детский праздник, решили съездить в город за сувенирами.

Прогуливаясь по узким улочкам, Ленка узрела вывеску на русском: «Гадаю по руке. Великая прорицательница Юдифь», и затащила меня в тёмное, пропахшее благовониями помещение.

– Тебе гадать не буду, – с порога заявила Ленке старая высохшая женщина, мешая русские и турецкие слова, – Ума сначала наберись, глупая! Как ребенка без отца оставишь? Тфу! – сплюнула старуха в досаде прямо на земляной пол и обернулась ко мне, – А вот ты…, – она прожгла меня взглядом чёрных, как угольки, удивительно молодых глаз, живших отдельно от желтого морщинистого лица, – Присядь.

Я послушно опустилась на мягкий пуф, коих было здесь великое множество, и огляделась: жилище старухи – а это, несомненно, было именно жилище, а не просто комната для приёма посетителей – являло собой удивительное зрелище. Удивительное сочетанием бедности и богатства, захламлённости и чистоты, старины и современности. Здесь органично уживались дорогая, явно антикварная серебряная посуда и кружки с отбитыми ручками с логотипом известного супермаркета на боку; парчовые шторы соседствовали с жалюзи, а стены безо всякой отделки и пол, который не потрудились застелить даже простой доской, дополняли убранство.

Старуха долго хмыкала и бормотала, уставившись мне на ладонь, а потом негромко проговорила, коверкая слова сильнейшим акцентом:

– Странно, что тебя так твой Бог бережёт. Сходи, помолись ему что ли. Ты в опасности, знаешь? – я кивнула, хотя точно знала, что никакой опасности нет – маньяк ведь находился в тюрьме. – Бережёт, бережёт, – беззубо улыбнулась старуха. – И убережёт. А вот ты мне не веришь. Ничего… Он вернётся. Скоро. Вернётся точно. – Она сунула в рот какую-то замусоленную деревянную палку, и, пожевав её, добавила, потрясая надо мной седыми, грязными патлами. Смерть. Вижу смерть – она рядом…

Я в оцепенении сидела и смотрела ведьме в глаза не в силах пошевелиться, а она продолжала бормотать уже по-турецки и тут Ленка, вырвав мою руку из сморщенных старушечьих лап, вскричала:

– Замолчи, дура! – и, прихватив меня, выскочила на улицу. – Вот старая грымза, – ворчала Ленка, стремительно куда-то шагая, – видит две молодые бабы зашли, не может нагадать каждой по принцу и мешок золота в придачу, нет, обязательно надо покаркать – смерть, смерть, – да что она вообще понимает?! Напридумывала ерунды, а мы и уши развесили! Хотя про мужа она правду сказала… Я действительно собиралась развестись… Но это совпадение, Иринка, не бери в голову! О, смотри, церковь! Похоже, православная. И это в мусульманской стране! Зайдем?

В ушах возник скрипучий старушечий голос: «Твой Бог тебя бережёт. Сходи, помолись ему что ли», и я кивнула. Мы зашли в небольшую, но ухоженную церквушку, посетителей там не было совсем – даже бабульки, продающей иконки (как это обычно бывает в российских храмах) и той не наблюдалось. Свечи лежали в свободном доступе, бесплатно. Оставив приличное пожертвование и порадовавшись за местных священников, не ставших превращать Божий дом в торговый лоток, мы поставили по свечке за здравие, Ленка – за дочку, я – за себя, за упокой поставили тоже, и недолго постояли, думая каждая о своём.

Выходили из церкви просветлённые.

– Будто бы душой отдохнула, – порадовалась Ленка, – А ты чего сама за себя свечи ставишь, нельзя же вроде?

– Больше некому, – коротко сообщила я. – Родители и те атеисты.

– Я за тебя буду ставить! – пообещала Ленка и посетовала, – жаль только в разных городах живем.

Что жили мы в разных городах, действительно было жаль. Провожая меня в аэропорт и держа за руку свою златоглавую маленькую принцессу, Ленка даже всплакнула на прощание, правда не слишком сильно, по крайней мере, Аришка, увлечённая новой куклой, подаренной доброй тётей Ирой, даже не заметила маминых слёз.

Отпуск пролетел мгновенно и, возвращаясь домой, я отчаянно трусила, как оказалось зря. Друзьям (очень немногочисленным, кстати), знакомым и коллегам не было до меня никакого дела. Только Ольга звонила мне ежедневно, надиктовывая такие самоуничтожительные голосовые сообщения, что слезу вышибало.

Позвонив родителям и сообщив, что вернулась из командировки, в которую, по легенде, уезжала, я сходила в душ и принялась разбирать вещи, думая о маме и папе. Это были классические советские пенсионеры – хоть картину пиши, даже сообщать им, что еду отдыхать за границу я не стала, чтобы не волновать.

Представила на минутку расширенные глаза мамы: «Ах, за границу, Ирочка, ты что?! Нельзя, нельзя, ни в коем случае, там же все по-другому, ты перепутаешь, не поймёшь и вообще оттуда не вернёшься! А если тебя заберут в рабство… ну, это сексуальное (понизив голос, слово «сексуальное» через «е») Я вот передачу недавно видела… Мы там не бывали и тебе нечего, чего там хорошего на этих югах? Езжай вон лучше на дачу, загоришь на грядках лучше всяких югов, да и нам с папой поможешь. Вон, ко всем дети каждый выходной помогать ездят, а ты у нас… Да-да, знаю, что далеко живешь, но ведь говорят уже люди… Что тебе наплевать?! Что значит, пусть говорят?! Нет уж, хватит с меня ещё той истории…» И за спиной её молчаливый, лысоватый, вечно кивающий папа – интеллигентный усталый человек в старомодных очках, всю жизнь мучающийся чувством вины из-за того, что когда-то так и не смог защитить дочь.

Мама же, напротив, стандартная российская женщина – локомотив: «я и лошадь, я и бык, я и баба и мужик». Бойкая, говорливая, всё про всех знающая, неухоженная, везде успевающая, жертвующая собой, умеющая из трёх картошин приготовить первое, второе, третье и компот, с профессионально громким, чётким, проникающим в мозг учительским голосом – прекрасная счастливая пара, каких тысячи. Именно пара, потому что я – единственный ребёнок, вечно перекидываемый с рук на руки бабушек, нянюшек и детских садов никогда по-настоящему так и не почувствовала себя их частью. Даже когда была изнасилована. Особенно, когда была изнасилована.

Маленькой, перепуганной насмерть девочке требовалась как никогда забота, тёплая материнская рука, поддержка, а получила она только брезгливый, почти презрительный взгляд. Противное, оскорбительное любопытство до мелких, интимных деталей, да страх, безотчётный, всепоглощающий страх, который явственно плескался в родных глазах, страх под названием: «А что скажут люди?»

Наверное, я так и не простила родителей – ни поведения мамы, которая, без сомнения, очень любила меня и в итоге смогла справиться с собой, спрятать свои эмоции, и вести себя так, как положено матери в подобной ситуации, ни молчания отца, который переживал всё в себе, ни словом, ни взглядом не дав мне понять, что он меня поддерживает, любит, что готов растерзать ублюдка в клочки. И ещё была бабушка – мой добрый ангел – с ласковыми руками, тихим спокойным голосом, нежным взглядом, но и она не смогла мне помочь, не выдержала, умерла.

И потому, как ни крути, больше всех мне помог дядя Слава – молоденький, хваткий участковый, живший в нашем доме на двенадцатом этаже. Это он, увидев заплаканного, растрёпанного ребёнка в красноречиво разорванной одежде, выходящего из лифта на последнем, чужом этаже, остановил и, окинув фигуру девочки цепким, профессиональным взглядом, всё понял (Митинского маньяка искали давно), расспросил, допросил, вызвал детских психологов – прямо туда, к себе на квартиру.

Именно там, в маленькой однушке на двенадцатом этаже был организован оперативный штаб – педофила нельзя было спугнуть, он мог наблюдать за домом. Именно туда в штатской одежде, через другие подъезды, замаскированные, приходили следователи и оперативники – строгие дядьки с суровыми лицами, пахнущими перегаром и табаком; лицами, казавшимися самыми лучшими на свете только из-за того, что пытались помочь. Именно там был разработан план – дерзкий, кошмарный, но эффективный. Именно против этого плана срывая до хрипоты голос спорили педагоги-психологи и старая, держащаяся за грудь бабушка. И именно этот план позволил задержать неуловимого извращенца, человека, никогда ранее не оставлявшего в живых своих жертв.

План был прост как всё гениальное и кощунственен одновременно. Подсадной уткой должна была послужить девочка. Опергруппа была уверена, что педофил вернётся в тот подвал – не зря же он не убил ребёнка – а, значит, малышка должна была зайти туда и встретиться с ним лицом к лицу, и провести с ним там некоторое время, и подчиниться некоторым его требованиям – преступника надо было брать с поличным. Доказательств против него не было никаких, да и надежд на чистосердечное признание не было тоже – даже видавшие виды, матёрые следаки сомневались, есть ли у ублюдка сердце.

Всё удалось, и тут уж было не до психологического состояния ребёнка не на один месяц загремевшего в неврологию. Всё получилось, маньяк пойман, победителей не судят. А девочке даже вручили медаль «За смелость», отлитую умельцами на местном металлургическом заводе, которую та, истерически захохотав, надела на поздравлявшего её генерала, со словами: «Желаю, чтоб вы заслужили такую же. Так же как я, заслужили». Генерал распорядился и тут уж все спохватились, выяснилось, что ребёнку, забытому в пылу охоты на ведьм, даже не оказали помощь врачи. Исправляя ошибки, девочку надолго поместили в больницу, леча сначала тело, потом душу, оградили от участия в судебном процессе, перевели в другую школу, и только от любопытных жалостливых взглядов, оскорбительного перешептывания за спиной, или гнусных фразочек типа: «Сама виновата», избавить так и не смогли. И как только она подросла достаточно, чтобы распоряжаться завещанным бабушкой наследством – квартирой, тут же продала её и уехала прочь из города, навсегда распрощавшись с тускло-серыми дворами, обидным прозвищем «Ирка-дырка», и ставшим ругательным, навсегда исковерканным словом «девочка», которое она никогда уже больше не хотела слышать.