— Эффективность транспорта всегда выше скрытности, если ты контролируешь дороги, — спокойно ответил Максим. — Я — Максим. Эта девушка — Соня. А этот объект за моей спиной — мой проводник по миру устаревших привычек. Мы пришли за частотами. Мне нужен доступ к муниципальному ретранслятору, чтобы синхронизировать несколько узлов в области.

Кирилл коротко усмехнулся, и эта усмешка была лишена всякого тепла. Он обвел взглядом Соню и Андрея, задержавшись на последнем чуть дольше остальных. В его глазах промелькнуло нечто похожее на брезгливость, смешанную с любопытством. Он видел в Андрее не человека, а изношенный механизм, который каким-то чудом всё еще продолжал функционировать.

— Синхронизация — это амбициозно, — Кирилл медленно убрал нож в ножны на поясе, но его поза оставалась напряженной. — Но ретранслятор работает только в том случае, если у тебя есть коды доступа к шифровальному модулю. А они были у начальника узла, которого мои ребята... деконструировали еще в первую неделю.

Он произнес слово «деконструировали» с таким будничным выражением лица, что Андрею снова стало дурно. В этом новом мире даже смерть перестала быть событием, превратившись в технический процесс, в разборку сложного, но ненужного агрегата. Кирилл развернулся на каблуках, приглашая их следовать за собой вглубь здания.

— Идите. Но если ваш «инструмент» дернется в сторону панели управления, Соня, — он даже не обернулся, зная, что девочка слушает каждое слово, — ты имеешь мое полное разрешение использовать его как мишень для отработки новых разрезов.

Они прошли через длинный коридор, стены которого были обклеены вырванными страницами из учебников по радиоэлектронике и топографическими картами области. На полях карт были отмечены красным цветом «зоны сбора» и «точки утилизации». Андрей шел, опустив голову, стараясь не смотреть на то, что лежало в углах коридора: груды старой одежды, перемешанные с чем-то белым и пористым, что когда-то было частью человеческого скелета.

— Здесь мы храним «архив», — Кирилл остановился перед массивной дверью, за которой слышался приглушенный гул серверов и чье-то тихое, ритмичное пение.

Он открыл дверь, и в нос Андрею ударил запах формалина и старой пыли. Помещение напоминало не то серверную, не то анатомический театр. Вдоль стен стояли импровизированные стеллажи, на которых в стеклянных банках из-под трехлитровых консервов плавали фрагменты человеческих органов, аккуратно подписанные мелким, каллиграфическим почерком. На центральном столе, рядом с мигающими индикаторами ретранслятора, лежала раскрытая книга — старый справочник по связи, страницы которого были заляпаны чем-то бурым.

— Видите ли, Максим, — Кирилл облокотился на стол, глядя на него с вызовом, — коды доступа не исчезают вместе с жизнью. Они просто переходят в разряд скрытых данных. Мы потратили две недели, чтобы вытянуть их из начальника узла. Оказалось, что болевой порог у взрослых гораздо ниже, чем пишут в учебниках, но воля к жизни удивительным образом усиливается, когда ты понимаешь, что тебя будут разбирать по кусочкам, пока ты еще можешь чувствовать.

Андрей почувствовал, как ноги становятся ватными. Он вспомнил Виктора и его стеклянный взгляд, и внезапно осознал, что весь этот ужас — не случайные вспышки жестокости, а методичное, почти научное исследование. Дети не просто убивали; они изучали человеческую природу, отсекая всё лишнее, как скульпторы отсекают мрамор, чтобы обнажить суть.

— Это впечатляющая коллекция, Кирилл, — Максим подошел к одной из банок, в которой в мутном растворе плавал фрагмент гортани. Он смотрел на него без отвращения, скорее с профессиональным интересом коллекционера. — Но данные имеют ценность только тогда, когда они интегрированы в систему. Твои «исследования» забавны, но они статичны. Моя цель — динамика. Мне нужен ретранслятор, чтобы объединить все узлы в единую сеть управления. Представь: один сигнал, и каждый ребенок в области будет знать, где находится ближайшая группа выживших, в какой подвал забился последний врач и какой маршрут самый короткий для зачистки сектора.

Кирилл прищурился. Его забавляла уверенность Максима, но он видел в ней и потенциальную пользу. В этом мире, где мораль была стерта, единственной валютой стало влияние и информация. Если Максим действительно мог предложить способ расширить горизонты контроля, это могло быть выгодным союзом. По крайней мере, до тех пор, пока один из них не найдет способ устранить другого.

— Справедливо, — Кирилл выпрямился и жестом указал на терминал. — Но за доступ к частотам я хочу долю в твоем «ресурсе». Мне нужны специалисты по химии и фармакологии. Мои ребята начали замечать, что некоторые из пленников умирают слишком быстро от сепсиса, не успев выдать все секреты. Нам нужны те, кто умеет поддерживать жизнь в теле, когда разум уже сдался.

Андрей, стоявший в тени, почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он слышал, как они делили людей, словно скот или запчасти для машин. Для Максима и Кирилла он был всего лишь «инструментом» или «ресурсом», биологическим материалом с истекающим сроком годности. В этот момент он остро ощутил, что его единственная ценность для сына заключается в том, что он всё еще помнит, как работает старый мир, и может помочь Максиму окончательно его похоронить.

— Сделка состоялась, — Максим протянул руку, но Кирилл не стал её пожимать. Вместо этого он просто отошел в сторону, освобождая путь к терминалу. — Пользуйся. Но помни: любая ошибка в протоколе связи будет расценена как попытка взлома моей сети. В таком случае твой проводник отправится в мой «архив» в качестве первого экспоната новой серии.

Андрей вздрогнул, но Максим даже не обернулся. Он подошел к консоли с видом уверенного в себе оператора. Пальцы мальчика быстро забегали по клавишам, вызывая на экран каскады командных строк и системных логов. В тишине помещения был слышен лишь стрекот вентиляторов серверов и тяжелое, неровное дыхание Андрея. Соня тем временем забрела вглубь комнаты и с любопытством начала переставлять банки с органами, подбирая их по цвету, словно расставляла флаконы с духами на туалетном столике.

— Видишь, папа, — не отрываясь от экрана, произнес Максим. — Вот она, точка невозврата. Как только этот пакет данных уйдет на соседние вышки, город превратится в одну огромную, идеально настроенную нейросеть. Мы больше не будем тратить время на случайные поиски. Мы будем знать о каждом движении в секторе.

Внезапно динамик внутреннего оповещения узла связи ожил. Сначала послышался резкий скрежет, затем — серия коротких, отрывистых сигналов, которые перешли в искаженный, захлебывающийся голос. Голос принадлежал женщине, и она кричала, но крик был странным — он прерывался всхлипами и каким-то животным, лихорадочным смехом.

— О, кажется, у нас есть входящий, — Соня замерла с банкой, в которой плавал какой-то серый сгусток, и с интересом прислушалась.

Голос из динамика стал разборчивее, хотя в нем всё еще сквозило то самое пугающее сочетание ужаса и экстаза. *«...мы нашли их! Они заперлись в подвале старой типографии, их там человек двадцать! Они думали, что завалили вход, но мы нашли вентиляцию... о боже, какой здесь запах... мы уже начали заходить с тыла...»*

Кирилл мгновенно подобрался, его взгляд стал острым и жадным. Он забыл о своем высокомерии, теперь им двигал инстинкт охотника.

— Типография на окраине? Это же нейтральная зона между моим сектором и западным лесом. Мои люди не докладывали о живых в том квадрате.

Максим, не отрываясь от монитора, быстро ввел команду, перехватывая управление каналом.

— Это не твои люди, Кирилл. Это стая из третьего микрорайона. Похоже, они используют старые рации гражданского диапазона, которые случайно зацепил ретранслятор при синхронизации. Твоя «сеть» оказалась дырявой, раз ты не знал о перемещениях целой группы в своем периметре.

Кирилл резко дернулся, и нож снова оказался у него в руке, на этот раз кончик лезвия замер в миллиметре от щеки Максима. В глазах подростка вспыхнула ярость — не эмоциональная, а холодная, как расчет ошибки в коде. Для него признание бреши в безопасности было равносильно публичному унижению. Однако Максим даже не моргнул. Он продолжал смотреть в монитор, где бежали строки перехваченного эфира, демонстрируя полное отсутствие страха перед сталью.

— Твоя реакция предсказуема, — ровно произнес Максим, наконец повернув голову к Кириллу. — Но вместо того чтобы тратить время на демонстрацию доминирования, тебе стоит подумать о ресурсах. Двадцать человек в одном месте — это не просто добыча. Это полноценный трудовой резерв. Если мы объединим твои методы «допроса» с моей логистикой, мы сможем зачистить западный лес за неделю.

Кирилл медленно убрал нож. Рациональное зерно в словах Максима перевесило уязвленное самолюбие. Он обернулся к Соне, которая в этот момент пыталась аккуратно слить раствор из одной банки в другую, используя самодельный сифон.

— Соня, прекращай играть с экспонатами. Собирай группу быстрого реагирования. Мы выдвигаемся к типографии.

Андрей стоял, прислонившись к холодной стене, и чувствовал, как мир вокруг него окончательно теряет человеческий облик. Он видел, как два ребенка — один четырнадцатилетний, другой десятилетний — за считанные минуты перешли от взаимной ненависти к деловому партнерству, основанному на жажде власти и крови. Это была не дружба и не союз в привычном понимании, а слияние двух корпораций, где единственным товаром были человеческие жизни.

— Ты поедешь с нами, папа, — бросил Максим, даже не глядя на Андрея. — Нам понадобится кто-то, кто сможет оценить степень их сопротивления. Если они забаррикадировались, значит, у них есть лидер. Мне нужно знать, стоит ли пытаться сохранить ему рассудок для переговоров или можно сразу передать его Соне для «анализа».

Поездка к типографии прошла в режиме гнетущего ожидания. Внедорожник сопровождала группа из пяти детей на модифицированных мопедах и велосипедах. Это были подростки лет двенадцати-тринадцати, одетые в обрывки камуфляжа и спортивных костюмов, с лицами, выражающими абсолютную, почти пугающую сосредоточенность. Они не разговаривали, не смеялись и не толкались; они двигались как единый организм, синхронно меняя направление вслед за машиной. Андрей смотрел на них и видел не детей, а стаю волков, которые научились пользоваться картами и рациями.

Когда они прибыли на место, типография встретила их мертвенной тишиной, нарушаемой лишь далеким, приглушенным стуком чего-то тяжелого о бетон. Здание представляло собой массивный серый куб с выбитыми окнами, обнесенный ржавым забором. У главного входа уже дежурила та самая «стая» из третьего микрорайона. Это были младшие дети — пяти- и шестилетки, которые сейчас напоминали маленьких, грязных горгулий. Они сидели на корточках, прижавшись к стене, и с каким-то религиозным трепетом слушали звуки, доносящиеся изнутри.

— Дилетанты, — поморщился Кирилл, выходя из машины. — Окружать здание и ждать, пока они умрут от голода или сойдут с ума от страха — это стратегия для охотников на зайцев. Мы здесь, чтобы забирать ресурс максимально быстро.

— Внимание, — Максим сделал шаг вперед, и младшие дети мгновенно расступились, инстинктивно чувствуя в нем более высокого хищника. — Доложите обстановку. Кто внутри? Сколько точек входа?

Один из шестилеток, чье лицо было размазано в засохшей крови и сажей, поднял на него огромные, пустые глаза. Мальчик сжимал в руке обломок арматуры, который был почти равен его росту.

— Они заперлись в цехе печати, — пропищал он тонким, надтреснутым голосом. — Мы пытались залезть через вентиляцию, но они забросали её битым стеклом. Один из наших застрял. Мы слышим, как они молятся.

— Молятся? — Соня тихо рассмеялась, подходя ближе к стене здания и прикладывая к ней ухо. — Какое очаровательное заблуждение. Они думают, что есть какая-то сила, способная отменить биологический факт.

Максим обернулся к Андрею, который застыл у машины, не в силах отвести взгляд от маленького существа с арматурой. В глазах отца он увидел то, что сам давно вытравил: жалость. Это вызвало у мальчика легкий приступ брезгливости.

— Папа, подойди. Оцени забаррикадированную дверь. Если они использовали станки для укрепления прохода, нам придется использовать газ или поджог.

Андрей медленно побрел к тяжелым стальным дверям цеха, чувствуя, как каждый шаг отдается гулким эхом в пустоте его собственного сердца. За дверью слышался приглушенный, монотонный шепот — десятки голосов, сливающихся в единый, дрожащий поток молитвы. Это был звук отчаяния, доведенного до абсолюта, звук людей, которые уже приняли свою смерть, но всё еще пытались договориться с Богом о способе её наступления.

Он приложил ладонь к холодному металлу и почувствовал легкую, почти незаметную вибрацию. Внутри что-то двигалось — кто-то метался из стороны в сторону, возможно, в последний раз проверяя надежность засова. Андрей осторожно заглянул в узкую щель смотрового окна, заляпанную грязью. В полумраке он увидел лица: серые от пыли, с ввалившимися глазами и обветренными губами. Среди них была женщина, прижимавшая к себе какой-то сверток, и мужчина с окровавленным бинтом на лбу, который сжимал в руке тяжелый разводной ключ. Они не выглядели как бойцы; они выглядели как тени тех людей, которыми были еще месяц назад.

— Ну что, эксперт по человеческому поведению? — голос Максима прозвучал прямо над ухом, заставив Андрея вздрогнуть. — Что ты видишь? Они готовы сдаться за еду? Или они из тех фанатиков, что предпочтут сжечь здание вместе с собой, лишь бы не попасть в руки к «монстрам»?

Андрей сглотнул, глядя в глаза сыну. Он хотел закричать, чтобы Максим остановился, чтобы он просто уехал и оставил этих людей в их последнем убежище. Но он знал, что любая вспышка эмоций будет воспринята как системная ошибка, как признак окончательной негодности инструмента.

— Они напуганы, Максим. Но они в группе. Когда люди сбиваются в стаю от страха, они могут стать непредсказуемыми. Если вы просто ворветесь, они могут начать убивать друг друга или вас в приступе безумия.