— … прострелите сучке колени. Выстрел в лицо оставьте мне. Я это заслужил, — подытоживает Алим.

Джейсон, Хаким и Карлайл с этим согласны, а у Кубы есть возражение:

— А если мы возьмём Нину так, что стрелять в неё не придётся?

— Это её выбор, — говорит Алим.

— Тогда и к выстрелу в лицо можно не переходить сразу.

— Кажется, я понял, к чему ты клонишь, — говорит Джейсон.

— После всего гемора, что эта сучка нам устроила, ей должно достаться больше, чем просто сорокпятка в морду, — говорит Куба.

Карлайл, будучи Карлайлом, заявляет:

— Ежели та сотня была её, то у неё, небось, не больше ещё одной. В том голубом клоповнике, где она живёт, ковыряясь с налогами для прачечных и маникюрных салонов, у неё нет и половины того, что нужно, чтобы заплатить мне за то дерьмо, через которое она нас протащила.

— Брат, — говорит Хаким, — только тупые филистимляне думают, что деньги — единственное, от чего вращается мир.

Нетерпимый к географическим предрассудкам кореша, Карлайл говорит:

— Ты о чём, Хаким? Люди в Филадельфии ничуть не тупее, чем где угодно.

Куба поясняет, что его беспокоит:

— Мы с Алимом по дороге сошлись в одном: для него она больше ничего не значит…

— И никогда не значила, — врезается Алим, чтобы ни у кого здесь не возникло мысли, будто он позволил бы какой-то женщине значить для него больше, чем источник сексуального удовлетворения. — Она всегда была просто первосортной дыркой.

— Такая баба, как она, делает из такого пацана, как Джон, лоха, каким он стал теперь, — продолжает Куба. — Её надо научить, что она натворила. Кто не хочет её учить — у того с головой не всё в порядке.

Джейсон задумчиво кивает, стряхивая дождь с козырька капюшона:

— Мы о том, чтобы пустить её по кругу?

— Зная Кубу, — говорит Хаким, — мы, походу, не о том, чтобы читать ей назидательные места из Библии.

Как бы ни хотелось Алиму просто прикончить Нину и её сопляка, чтобы перестать о них думать и наконец жить дальше, он опасается идти на попятную после обещания: дать Кубе не только попользоваться ею, но и сломать её. Куба — его главный кореш, они крепко связаны, но это не значит, что у Кубы нет потенциала стать следующим Антуаном. Когда ему чего-то очень хочется, он давит на Алима так, как не должен бы, и, может, Алим слишком часто потакал ему из братской привязанности. Исправлять это лучше потом, в другие дни, а не здесь, в этом странном месте, где всех накрутило то, что произошло. Им нужно сбросить напряжение и снова почувствовать себя крутыми, почувствовать силу.

— То здание, «Сидр и сок», сухое, — говорит Джейсон. — Нормальное место потусить, если у тебя есть такая горячая штучка, как Нина.

— До того, как Модин и Линкольн сюда доберутся, ещё часы — после часа ночи, — замечает Хаким. — Если Нины не будет, чтобы с ней поиграться, как нам время тянуть, не сделав того, о чём потом пожалеем?

— Сначала, — говорит Алим, уступая, — надо взять сучку так, чтобы без лишних дырок. Хаким, Карлайл — обойдите дальний конец, перекройте ту здоровенную открытую дверь, как я сказал. Джейсон, Куба и я — заходим отсюда.

И тут лицо Джейсона вываливается из капюшона. Поскольку звук выстрела приходит долей секунды позже этого фонтанирующего выплеска биологической жижи и приглушён бегущим дождём, случившееся выглядит сверхъестественным, дьявольским. На роковое мгновение — пока телесная жизнь Джейсона словно испаряется внутри его дождевика, а просторная одежда оседает на землю, будто её просто скинули, — Алима и его корешей парализует ошеломление, как если бы Джейсон оказался магом невероятной силы. Истина доходит до них, и они шарахаются прочь от мёртвого. Второй и третий выстрелы вбивают Кубе пули в спину, и он валится на землю перед Алимом, дёргаясь, как таракан, на которого наступили, но не до конца раздавили, и орёт прямо в лужу, куда впечаталось его лицо.

Алим Саттер знает оружие так, как плотник знает молоток, — а не так, как знает оружие человек с военной подготовкой. Когда Алим прибегает к огнестрелу, а не к более интимному оружию, он убивает тех, кого ему нужно убить, в пустых складах и заброшенных фабриках, где тела могут гнить не найденными годами; или подкарауливает в тёмных переулках; или расстреливает из движущейся машины. Он никогда не попадал в перестрелки, где выживание отчасти зависит от умения быстро вычислить точку, откуда летят пули. Хотя он видел пистолет, который есть у Нины, хотя он обыскивал её дом в её отсутствие и знает, что у неё нет — или, по крайней мере, раньше не было — мощной винтовки, его захлёстывает убеждённость, как ни невероятно это, что стреляет именно она и валит их под прикрытием «Целых фруктов». Он приседает и торопливо уходит от огромного проёма в фронтоне. Обогнув угол большого здания, он выпрямляется во весь рост и мчится на запад по двадцатифутовой полосе мёртвой травы и грязи между «Целыми фруктами» и «Специальными продуктами», прочь от места бойни, в то время как винтовка выплёвывает выстрелы так быстро, как стрелок успевает жать на спуск.