За угловым столиком с панорамным видом на элегантный зал Дуранд Калафас заказывает бутылку вина за четыреста долларов — выпьет он её до конца или нет, ещё неизвестно. Он никуда не торопится. Позже возьмёт филе-миньон, которое в меню значится по семьдесят шесть долларов, гарниры оплачиваются отдельно, а через месяц, вероятно, будет стоить уже восемьдесят два. По работе ему положен такой щедрый представительский счёт, что ни одну его покупку ещё ни разу не поставили под вопрос, а у кредитной карты, выданной агентством, насколько ему известно, вообще нет лимита. Такова новая смелая эпоха Современной монетарной теории, согласно которой у излишеств нет последствий, потому что государство может обложить экономику налогами до процветания, а казна бездонна, или что-то в этом роде.

Ресторан — за углом от улицы всех улиц, в квартале, где десятилетиями покупали безумно дорогие вещи миллионеры и миллиардеры и где они будут покупать их и дальше, пока существуют тщеславие и общественный порядок. Первое никогда не иссякнет, а вот второе уже не так очевидно в стране, где многие на верхних этажах власти, похоже, жаждут анархии в духе заклятого врага Бэтмена, Джокера, — анархии и того грубого авторитаризма, который придёт за ней. Калафас всем сердцем одобряет этот управляемый спуск от демократии к анархии, а от неё — к мягкой тирании.

Скатерти здесь из тонкого хлопка, обработанного и сшитого так тщательно, что они ложатся тяжёлым шёлком, мягкими складками, напоминающими ему толстый слой сухого, пудрового снега, осевшего в полном безветрии. Свет мягкий, тени вылеплены и расставлены с расчётом, пламя свечей мерцает в полированном стекле, на стальных приборах, на архитектурных элементах с бело-золотой отделкой и в украшениях ослепительных женщин, уверенных, что показная роскошь — это добродетель.

Калафас смакует первый бокал вина и изучает закуски в меню, когда к столу без приглашения подходит Джулиан Грантворт и садится напротив. Джулиан — заместитель директора АВБ, сейчас на этом побережье из-за катастрофы в проекте «Исследования по совершенствованию внешности». Мужчина слегка за сорок, высокий, сухощавый, как борзая, с голубыми глазами, носом из светской хроники и в остальном — с заострёнными чертами человека, много лет страдающего хроническим запором; счастливый сын филадельфийского Мэйн-Лайна, продукт дорогих подготовительных школ и Принстона. Если он не летает дважды в год в Лондон и не проводит два дня с командой портных на Сэвил-Роу, то эти портные приезжают к нему сами — каждую весну и осень.

Хотя Джулиан — начальник Калафаса, держится он всегда почтительно, потому что боится своего подчинённого.

— Прости, что прерываю твой ужин, Дуранд, но, боюсь, в этом деле возникла заминка.

— Заминка, — произносит Калафас, стараясь вложить в это слово едва заметное веселье и ещё более тонкое презрение, чтобы Грантворт не чувствовал почвы под ногами.

Власть Калафаса — целого отдела в одном лице внутри АВБ — основана на его готовности выполнять самую грязную из грязных работ, даже не пытаясь обезопасить себя от юридических последствий собственных действий. Он знает, что за его телефоном и интернетом следят, что оценивают всё, что он делает, пытаясь понять, не припрятывает ли он доказательства, способные их скомпрометировать, — а он не припрятывает. Никто другой в АВБ не стал бы так беспечно рисковать свободой и привилегиями. Некоторые зовут его — как Джулиан Грантворт, только не в лицо, — monstre sans souci, чудовищем без забот. Калафас не просто бесценен для агентства — он ещё и приобрёл статус основополагающего мифа, словно именно он стоял у истоков АВБ и навсегда останется душой этой смертоносной машины. Люди помельче смотрят на него почти с суеверным трепетом — и это тоже своего рода страховка от тех, кто мог бы попытаться его потеснить.

— Так в чём заминка?

Пока что ближайшие столики пустуют. Грантворт отмахивается от подошедшего официанта и говорит тихо:

— Сегодня в три тридцать утра был один инцидент.

Он смотрит на часы на запястье — вероятно, только затем, чтобы Калафас заметил: старинный Rolex Daytona, тысяч на двести.

— Четырнадцать с половиной часов назад. Всего в паре кварталов отсюда.

— Какой инцидент?

— Одного нашего друга вне агентства — человека, который верит в Новую истину и чьи связи представляют для нас огромную ценность, — ограбили на полмиллиона наличными.

— Что, он вместо бумажника тачку с собой возит?

— Он адвокат, но не только.

— Кокаин или фентанил?

— Скажем так: он представляет разные центральноамериканские и китайские интересы.

— Ну, скажем так.

— Он сидит в своём офисе с двумя партнёрами…

— В три тридцать ночи.

— Он из тех, кто всегда работает сверх меры. Здание — крепость: электронные замки, скрытые двери со стальным сердечником, дорогущая система безопасности, тайная квартира. А вор проходит через всё это, как по бальному залу.

— Один?

— И он даже не вооружён.

— Их трое, он один — и он всё ещё жив?

— Лучше ты услышишь остальное от нашего друга. Картера Вудбайна.

Грантворт подвигает по столу визитку адвоката.

— Вудбайн в бешенстве и хочет использовать наши отношения, чтобы мы нашли этого вора.

— Как будто мы его личная полиция?

— Я же сказал: он для нас ценный актив.

— Твой актив, не мой. Я ему ничего не должен.

— Вудбайн и те, с кем он работает, обеспечивают нужные нам объёмы наркотиков через границу. Массовая зависимость — один из ключей к тем социальным изменениям, ради разжигания которых и создавалась АВБ. Хаос и насилие, которые рождает мощная наркосреда, выпавшие из жизни люди, сломанные психически и непригодные к работе, — всё это помогает мостить дорогу Новой истине.

Грантворт постукивает по визитке, которую Калафас так и не взял.

— Он сможет принять тебя у себя в офисе в девять вечера, если тебе подходит.

— Поставь на это кого-нибудь другого. То, за чем я сейчас охочусь, гораздо крупнее, чем этот Вудбайн когда-либо сможет стать.

Улыбка Грантворта тонка, как след ножа на бруске белого чеддера.

— Это связано с твоим заданием. Один из партнёров Вудбайна, который был там во время ограбления, — человек по имени Руди Сантана. Шесть лет назад он три дня просидел в зале суда — как зритель, оказывая моральную поддержку подсудимому, своему знакомому.

— Сейчас у всех есть знакомые. Скорее, он сидел и сверлил подсудимого взглядом, чтобы тот не сдал своих корешей.

Грантворт пожимает плечами.

— Как бы то ни было, Сантана говорит, что человек, забравший те полмиллиона, шесть лет назад был свидетелем по этому делу — специалистом по безопасности, который давал показания со стороны обвинения. Имени он не помнил. Мы подняли судебные материалы и выяснили, что это был Майкл Мейс. Ещё до того, как он продал свою компанию, до того, как Шелби Шрусберри нанял его в проект «Исследования по совершенствованию внешности».

Покатав вино во рту, Калафас говорит:

— У этого адвоката есть видео с камер, где Мейс?

— Нет. Он призрак — как и там, в лаборатории в долине. Но у Сантаны есть фотография со времён суда. Он её тебе распечатал. И у Вудбайна есть ещё кое-что, о чём он хочет поговорить с тобой, — что-то, чем он не горит желанием делиться со всеми подряд, даже со мной.

— Ты знаешь, что случилось в той лаборатории? Что случилось с Мейсом?

— У нас довольно неплохое представление.

Калафас считает, что «довольно неплохое представление» означает: высокообразованные болваны на верхнем уровне власти в лучшем случае поняли половину.

— Техноволшебники с восторгом предсказывали это лет тридцать, если не больше, — но не продумали до конца, на что это будет похоже, какая власть и какие способности с этим придут. А теперь, благодаря археям, это происходит.

Археи — микробная форма жизни, которую когда-то считали бактериями, — способны к горизонтальному переносу генов, перенося генетический материал от одной особи к другой, от одного вида к другому. В природе это случайный процесс, возможно, служащий эволюции, а возможно, и почти ни на что не влияющий. В проекте «Исследования по совершенствованию внешности» учёные проводили эксперименты, чтобы выяснить, можно ли приспособить археи для доставки сложных наномашин в человеческие клетки, в надежде объединить знания и навыки человеческого мозга с большей ёмкостью хранения данных, скоростью обработки и свободным обменом знаниями, свойственными компьютерам. Миллиардеры из технокульта считают, что это неизбежно и приведёт к появлению значительно улучшенной человеческой расы, в миллионы раз более разумной. Они называют эту революцию «Сингулярностью». У них хватает дерзости верить, что они доживут до момента, когда технологии шагнут так далеко, что позволят им превзойти биологические ограничения и стать бессмертными киборгами. А Калафасу выпало разгребать последствия за учёных, которых финансировали технокороли и правительство.

Он говорит:

— Как элитный класс, они хотят первыми получить выгоду от Сингулярности. Общество богоподобных владык.

— Это несправедливо по отношению к их мотивам, — возражает Грантворт. — Они считают себя благодетелями всего человечества.

Калафас улыбается.

— Как скромно с их стороны.

Он делает паузу, наслаждаясь вином.

— Когда произошёл преобразующий инцидент, это был несчастный случай. Пятьдесят четыре человека погибли, и только один… возвысился. Майкл Мейс и есть Сингулярность, вся целиком. Ты это понимаешь?

Грантворт выглядит глубоко неуютно.

— На этот счёт уже начались некоторые предположения.

— Вся ирония, — говорит Калафас, — в том, что мы не знаем, что делает его таким особенным. Почему он, а не остальные пятьдесят четыре? Прорыв произошёл, но мы не знаем почему — и воспроизвести его нельзя.

— Воспроизвести можно, — возражает Грантворт. — Если мы найдём Мейса и изучим его.

Калафас вдыхает букет превосходного каберне, не сводя глаз с заместителя директора поверх края бокала.

Наконец, не выдержав этого взгляда, Грантворт спрашивает:

— Что?

— Задержать этого человека — примерно так же реально, как найти и арестовать Бигфута.

— Если ты не чувствуешь, что тебе это по силам…

Калафас ставит бокал и перебивает его, коротко описывая лишь некоторые из тех невероятных способностей, которые, по его мнению, авария в лаборатории дала Майклу Мейсу.

К тому времени, как Калафас заканчивает и снова берёт бокал, Джулиан Грантворт не просто бледнеет — он становится серым.

— Ни один человек не должен обладать такой властью.

Калафас приподнимает бокал, словно для тоста.

— А, внезапное просветление. Лучше поздно, чем никогда.

Отодвигая стул, Грантворт говорит:

— Я должен немедленно посоветоваться с директором.

— Иди советуйся. Собери комитет экспертов. Пусть разработают стратегию. Это всегда так эффективно.

Грантворт ненавидит своего подчинённого почти так же сильно, как боится его. Поднимаясь, он выглядит так, будто собирает в кулак решимость отчитать Калафаса за дерзость или даже отстранить его от дела, — но не способен набраться храбрости и сделать это. Его раздувшаяся грудь опадает, хотя вздувшаяся артерия на левом виске пульсирует всё быстрее, всё заметнее. Он произносит фразу, которая на самом деле является вопросом:

— Ты остаёшься в деле.

— После ужина.

— Вудбайн и Сантана в девять.

— Ни за что не пропущу. И ещё кое-что.

— Что?

Другие столики в этой части ресторана всё ещё пусты, но Калафас понижает голос до театрального шёпота.

— Задержать Мейса почти невозможно, и найти его будет трудно. Но если я смогу его найти, я смогу его убить.

— У директора могут быть другие идеи.

— Он человек больших идей.

— Никаких исполнительных мер, пока не получишь указаний.

— «Исполнительные меры». Как же ты любишь эвфемизмы.

Грантворт прикусывает нижнюю губу, обдумывая резкий ответ, но снова не находит в себе мужества сделать то, что, как он знает, должен был бы сделать. Наверняка он думает о своей второй жене, ослепительной Жизель, чья красота вызывает зависть у других мужчин, и о первой жене, Марте, чья внешность была столь же заурядной, как и у её мужа, и которая погибла в трагическом несчастном случае, не только освободив Джулиана, но и обогатив его наследством в тридцать два миллиона долларов. И Калафас, и Грантворт знают, кому он обязан своей удачей, хотя никогда это не обсуждали; Калафас готов сказать правду о том, что случилось с Мартой, но её вдовец не смеет поднимать эту тему.

Грантворт вскидывает подбородок, ноздри у него раздуваются, как у выставочного жеребца, выходящего на соревнования по выездке, и он смотрит на Калафаса с тем презрением, которое сам считает испепеляющим.

— Вудбайн и Сантана в девять.

Он поворачивается и идёт через ресторан. Высокий, стройный, с выправкой дворцового караульного у Букингемского дворца, в безупречно сшитом костюме — квинтэссенция самого себя. Он думает, что хорошо играет в эту игру, но не понимает правил симуляции, в которой они существуют.