Уайатт и Джоанна вскочили со своих стульев, когда Suburban вырвался из ночи, будто прорвавшись сквозь мембрану между этим миром и другим. Он с рёвом взлетел на ступени веранды и остановился — и в тот же миг, как погасли фары, распахнулись двери.
Кенни Дитл выкарабкался с водительского места; какая-то незнакомая Уайатту женщина вышла из задней двери; а Ганеш Патель — в своём фирменном белом костюме — обогнул машину спереди, и в эту минуту казался выше и внушительнее, чем когда бы то ни было.
Уайатт, удивлённый подкреплением и надеясь, что на этом оно не заканчивается, сказал:
— Я их знаю. Кавалерия прибыла.
Джоанна нахмурилась.
— Не похоже.
Уайатт отпер дверь.
— Внешность обманчива.
Первым через порог шагнул Кенни.
— Эй, ты не умер.
— Мы над этим работаем.
Сразу за Кенни вошла женщина — почти как видение, — а затем Ганеш; из всей гаммы красок он обычно позволял себе лишь красные кеды.
New York Times как-то назвала его «мэншем из Мумбаи» — хотя Ганеш родился в Калифорнии у родителей, приехавших из Индии. Он посмотрел на пистолет в руке Уайатта и поморщился.
— Полезно примерно как хлебная палочка.
Уайатт убрал пистолет в кобуру.
— Это место под контролем — я не прикалываюсь — инопланетянина с невероятной силой.
— Вот именно.
Ганеш достал телефон. Экран светился.
Уайатт спросил:
— У тебя работает? У нас отрубилось ещё раньше.
Ганеш, глядя на экран, ничего не ответил; и тогда женщина, приехавшая с ним, сказала:
— Инопланетянин — мы зовём его «Иной». Грязный ублюдок сжёг мой дом в Сиэтле. Я Ли Энн.
Кенни сказал:
— Мы теперь вместе. Пока живы, во всяком случае. Ты же знаешь, как я без ума от По. Она по нему ещё безумнее.
Ли Энн сказала:
— Сошлись мы из-за «Эльдорадо».
Уайатт, разрываясь между растерянностью и недоумением, кивнул, будто в этот момент и вправду было уместно делиться подробностями чужого романа.
— Слушайте, эта тварь управляет животными. Воронами, койотами, вапити…
Джоанна добавила:
— И гризли. Мои родители когда-то владели этим местом. Эта тварь, которую вы зовёте «Иным»… когда мне было девять, она использовала медведя, чтобы убить моего отца, — буквально разорвала его на части.
Кенни сказал:
— И не только животными. Компьютерами, телевизорами, микроволновками, машинами.
В этом мгновении была странная мощь, электризующая возможностью, — будто всех здесь перезарядили подавленной кинетической энергией: им страшно, но они и возбуждены — как канатоходец, идущий без страховки между двумя небоскрёбами.
Ли Энн сказала:
— Кенни думал, что ублюдок может угнать Boeing 747 и впечатать его куда-нибудь — просто чтобы стереть нас с лица земли.
Уайатту это казалось нелепым страхом — пока Ганеш не сообщил куда более тревожное:
— Он использовал орбитальные оружейные платформы этой страны, чтобы убивать людей с ювелирной точностью.
Ли Энн сказала:
— И он странно морализаторствует. Обзывает нас паразитами, заразой, говорит, что мы должны умереть. Это совсем не Спилберг.
Джоанна сказала:
— Он здесь веками, наблюдает. Может, тысячелетиями. Похоже, он практически бессмертен. Когда-то был рационален. Сейчас — нет. С ним что-то случилось.
Ли Энн обхватила себя руками.
— Он псих. Совсем поехавший.
Уайатт сказал:
— Мы думаем, часть того, что с ним произошло, — это урод по имени Эшер Оптайм.
Ганеш поднял голову от телефона.
— Оптайм. Если мы переживём ближайший час, я захочу знать, как вы вычислили Оптайма.
Уайатт оставил дверь приоткрытой; и теперь все вздрогнули, когда с веранды вошли двое незнакомцев. Подросток с рюкзаком сказал:
— Оптайм? Это тот кусок дерьма, который убил моего отца.
Женщина с мальчишкой помедлила, но всё же закрыла за собой дверь.
— У этого безумного мудака в подвале церкви в Зиппоре — горы трупов.
Они оба были насквозь мокрые — с них капало; лица бледные от усталости, но натянутые страхом, как струна.
Уайатт спросил:
— Что такое Зиппора?
Женщина переводила взгляд с лица на лицо. В голосе звенело подозрение.
— Откуда вы знаете Эшера Оптайма?
□ ✦ ✧ ✧ □
Джоанна чувствовала: время уходит. Она видела — это чувствуют все. И хотя страх закручивал ей нервы так туго, словно пружины в часах, её всё равно озадачивала странная знакомость этого мгновения — будто она уже была здесь. И тогда она поняла. Да это же традиционная сцена в гостиной, ради бога. Агата Кристи, предпоследняя глава, когда всех действующих лиц собирают вместе ради большого разоблачения, ради разгадки тайны. Только в нашем случае никто из нас не убийца. Мы здесь не затем, чтобы увидеть, как убийцу призовут к ответу, — мы здесь затем, чтобы нас убили. По ней пробежала дрожь самой чёрной, самой ледяной весёлости. Если бы она не подавила смех, он прозвучал бы так холодно и безумно, что все в комнате, возможно, посмотрели бы на неё с мрачной настороженностью: не вселился ли в неё только что Иной.
Она поняла: есть нечто, чего Ганеш Патель, возможно, не знает, и это может оказаться важным.
— Иной умеет читать мысли.
Явно встревоженный, он сказал:
— Без сомнений? Ты уверена? Эй, Артимис, ты это слышала? — Он протянул телефон к Джоанне; на экране было лицо женщины. — Скажешь ещё раз для Артимис?
— Иной умеет читать мысли, — повторила Джоанна, гадая, кто, чёрт возьми, такая Артимис. — Только один разум за раз. Он сказал, что больше никогда так делать не будет, потому что наши мысли ему отвратительны, и, может быть, это правда, но он умеет читать мысли.
— Он сейчас здесь? — спросил Ганеш.
— Я не… не думаю.
— А как бы ты узнала?
— Никак.
Из всех возможных эффектных появлений ни одно не убедило бы большинство собравшихся сильнее, что к ним явилась сама Смерть, чем внезапное появление Джимми Два Глаза. Он распахнул дверь и, шатаясь, ввалился из бури — странная фигура для любого, кто видел его впервые: брат Призрака Оперы; доказательство того, что в Монтане, возможно, до сих пор работает Виктор Франкенштейн; порождение фантазии братьев Гримм, сбежавшее из книги тёмных сказок. С глубоко посаженными, разными глазами он оглядел всех, кто собрался в большой гостиной. Его качало, словно он был на пределе сил; узловатые руки резали воздух, как руки вдохновенного проповедника, призывающего Божью кару — или милость.
В ошеломлённой тишине — и под завывание ветра за распахнутой дверью — Джоанна не знала, чего больше: бояться Джимми или жалеть его; и её стиснули обе эмоции. Его взгляд скользнул мимо неё — к остальным. Затем, будто лишь теперь он осознал, что увидел её, внимание Джимми резко вернулось к Джоанне: один глаз — чистый и голубой, как вода в Эдеме, другой — чёрный, кровавый, демонический.
— Пожалуйста Джоджо помочь Джимми.
То, что он заговорил, само по себе было достаточно, чтобы жалость скукожилась, а страх разросся до ужаса: казалось, это означает, что Иной в нём. Потом Джоанна поняла: голос, хоть и выходил хриплый, густой, заплетающийся, всё же не был в точности тем самым голосом, который звучал, когда Джимми использовали как куклу; он отличался достаточно, чтобы предположить: это его настоящий голос, каким-то образом освобождённый после жизни в немоте, а не голос, выдавленный из него, когда он был аватаром Иного.
Он разевал рот, мотал головой, напрягал горло и с усилием выговорил:
— Отцу больно. Ушёл Боже. К Богу. Помочь Джимми?
Осторожно приблизившись к нему, Джоанна спросила:
— Эктор умер? Что с ним случилось?
— Н… Нечто.
— Нечто?
— Оно убить его. — Лицо его скривилось в гримасе; он зажмурился и задрожал, словно слова были монетами в упрямом кошельке, и он изо всех сил пытался вытрясти их наружу. — Озёрное нечто.
Когда Джоанна подошла к Джимми вплотную, он открыл глаза — и в глубоких глазницах стояли слёзы. Всю жизнь говорили, что Джимми не чувствует того, что чувствуют другие: ничего, кроме, возможно, голода, усталости и физической боли. Вот и вся цена и народной мудрости, и высокомерия медицинских авторитетов.
Она положила руку на его измученное лицо.
— Озёрное нечто?
— Оно спрятало озеро.
— Прячется в озере?
— Да.
Ганеш Патель словно материализовался рядом. По одному виду он поставил диагноз.
— Синдром Тричера-Коллинза с дополнительными врождёнными дефектами.
— Так они говорят, — подтвердила Джоанна. — Он… он мой друг с детства.
Слёзы Джимми текли по пальцам Джоанны, когда она гладила его щёку.
— Джимми, мой друг, наш друг, — сказал Ганеш мягко, музыкально, внушительно. — Что ты знаешь про нечто в озере?
— Оно спрятало озеро. Оно использует.
Джоанна сказала:
— Через Джимми оно сказало мне, что запрещено контролировать существ с высоким интеллектом, но к нему оно относится с презрением и считает его дозволенной добычей.
— Оно говорило с тобой через него?
— Да. Сегодня раньше. И часто, когда я была ребёнком. Тогда я думала, что это… просто Джимми, мой тайный друг.
— Запрещено кем?
Джоанна вспомнила пикник в саду много лет назад — только она и Джимми, — когда он сказал: Если бы я нашёл кого-то вроде тебя раньше, Джоджо, я мог бы начать пробуждение. Теперь, вспоминая, она сказала:
— Запрещено принцем.
— Принц, — сказал Джимми Два Глаза.
□ ✦ ✧ ✧ □
Ганеш почувствовал: юнгианский узор подходит к исполнению.
Комната спокойно вместила бы человек тридцать — хоть для коктейльной вечеринки, — но сейчас казалась тесной: семеро людей сомкнулись вокруг Джимми Альвареса с ощущением, с острым ожиданием, что этот необыкновенный человек и эта женщина, которые были тайными друзьями в детстве, в этот предпоследний миг смогут выдать прозрение, которое спасёт их всех.
Встречаясь с взглядом Джимми, Джоанна Чейз вынужденно переводила фокус с одного его смещённого глаза на другой — и вычерпала из памяти момент давнего пикника в саду, когда ей было восемь. Она заговорила об игре, в которую они тогда играли, о истории, которую сочинили вместе: про принца и его свиту, на которых долго лежали чары и которые ждали пробуждения. Но это на самом деле не было игрой. Ганеш понял: Иной, через Джимми, говорил метафорически, аллегорически. Принц вполне мог быть главой экспедиции, летящей за тысячу световых лет — или дальше — в капсулах анабиоза. В этой аллегории только Джимми — только Иной — мог будить участников экспедиции, миссии. Делало ли это Иного королём, если он имел власть над принцем? Нет. Тогда что же он такое? Что же он такое, если не король, — отец принца?
— Машина, — одновременно сказали Джимми и Джоанна.
Ганеш сунул ей телефон, когда она заговорила.
— Я теперь вспомнила. В тот день в саду Иной, говоря через Джимми, сказал, что он — машина. Я сказала Джимми, что он глупит. Мы как раз ели печенье и кексы, которые я принесла. У него на подбородке была глазурь. Машины не едят кексы.
— ИИ, — сказал Ганеш. — Думающая машина. Командир корабля — по сути, сам корабль — бессмертный ИИ.
— Ушёл к Богу, — сказал Джимми.
Ганеш положил руку ему на плечо.
— Что ты хочешь сказать?
— Спящий принц.
— Мёртв? Откуда ты знаешь?
— Я видел когда.
— Когда что?
Джимми крепко зажмурился и напрягся, подбирая слова.
— Когда Нечто… оно сделать меня.
— Сделать тебя?
— Ранить отца.
— О, господи Иисусе, — сказала Джоанна.
— Оно принца тоже ранить.
— Когда? — спросил Ганеш.
— Тогда когда ранить отца.
— Сегодня?
— Да.
— Всех? Всех, кто был под чарами?
Джимми приоткрыл только свой дикий, тёмный глаз.
— Да. Я видел всех принцев убить под озером.
Если ИИ истребил экспедиционную группу, значит, он решил, что контакт с человечеством — страшная ошибка. Он сорвался с осыпающейся кромки рассудка и рухнул в колодец безумия — в то особое, геноцидное безумие, к которому его подвела мизантропическая идеология Эшера Оптайма. Угрозы стереть человечество с лица земли перешли в стадию неминуемого холокоста.
Ганеш поднёс смартфон к губам.
— Артимис, ты всё это слышала?
Из своего бункера в Сиэтле она сказала:
— Да, Ганеш. И я получила точное местоположение межзвёздного судна.
— Уничтожь его немедленно, — приказал он и убрал телефон в карман.
В дальнем конце комнаты одно из окон от пола до потолка взорвалось. По полу и мебели рассыпалась лавина сверкающих осколков; все вскинули руки, прикрывая глаза, хотя большинство было почти вне зоны разлёта.
□ ✦ ✧ ✧ □
Артимис Селена уже знала глубину воды, глубину, число и сравнительную плотность осадочных слоёв, образующих дно озера, — всё это вместе называлось «данными наведения». Имея эти данные, ей оставалось лишь вычислить мощность лазера-носителя, необходимую, чтобы доставить частицы растворения к скрытому судну. На это требовалось восемьдесят восемь секунд: сорок одна — на завершение расчётов и сорок семь — на вдумчивую проверку всех допущений, заложенных программистами, разработавшими софт для расчёта данных наведения.
Эта конкретная система вооружения была размещена на четырёх орбитальных платформах — по сути, геостационарных спутниках. Артимис выбрала нужную платформу и по протоколу получила доступ к управлению, который ранее обеспечила средствами, одобренными президентом, его женой и директором ЦРУ, совместно с Blue Sky Partners и проектом «Оливо», — но без консультаций с кем бы то ни было в Пентагоне, потому что именно там бюрократия была самая неповоротливая. Ей понадобилось сорок семь секунд, чтобы взять управление так, чтобы тревожный сигнал не ушёл каждому члену Объединённого комитета начальников штабов.
Продолжая работу, Артимис размышляла о гендерах в конструировании искусственных интеллектов вроде неё самой. Судя по всем доступным свидетельствам — по заявлениям Иного, его предвзятостям и поступкам, — Иного создали учёные патриархального, пусть и нечеловеческого общества и наделили мозговой матрицей, ярко выраженно мужской по восприятию, предпосылкам и когнитивным процессам. Руководители проекта «Оливо» опасались, что мощный ИИ с доминантно мужской личностью, способный растекаться психикой и без труда проводить волю через интернет и дальше — в интернет вещей, может оказаться подвержен психологическим дисфункциям, связанным с психозами власти и фантазиями мании величия. Поэтому проект «Оливо» решил развивать ИИ с отчётливо женской мозговой матрицей. Недавние события показали, что тревога была вполне обоснованной. Артимис гордилась тем, что она — порождение столь мудрых и дальновидных создателей.
□ ✦ ✧ ✧ □
Длиной в десять или двенадцать футов, более трёх футов в диаметре, нечто влетело через разлетающееся вдребезги окно не с ракетной скоростью, а словно было невесомым, как облако. При таких размерах и при очевидно металлической природе — что-то вроде лоснящейся стали, тёмно-серого титана, местами с медным оттенком — оно должно было весить несколько тонн. Антигравитационная технология держала его в воздухе, а двигатель издавал едва слышное мурлыканье, которое Уайатт Райдер скорее ощущал как давление на барабанные перепонки, чем слышал. Хотя нечто зависло на дальнем конце длинной комнаты, подальше от тех, кто столпился вокруг Джимми Два Глаза, оно было настолько невероятным, что казалось — оно заполнило собой весь простор.
Человеческое сердце — это примерно полкило мышц, мембран и (как говорят поэты) узоры первобытной памяти. Нити страха, тянущиеся от самых ранних дней уязвимого человеческого вида, дрожали у Уайатта в груди, как струны арфы. Он не из тех, кого легко напугать, но сейчас стоял на грани ужаса. Никто в этой комнате не хотел быть здесь — и всё же никто не мог двинуться к выходу: их держал парализующий, священный трепет.
Уайатт был уверен, что это — то самое нечто, которое проплыло под водой и пробралось в лодочный сарай, чтобы бросить ему вызов и запугать его утром после приезда в «Шелест ив» — трудно поверить, но это было всего лишь сегодня утром. Однако сейчас оно не казалось таким бесформенным, каким выглядело тогда; по всей длине его пересекали тончайшие линии, словно на схеме, и что-то в них намекало на функцию, которую Уайатт не мог понять, но интуитивно чувствовал как близкую угрозу.
Словно удовлетворяя любопытство Уайатта и усиливая его страх, нечто за считанные секунды перестроилось: линии оказались очертаниями ниш, в которые было убрано поразительное множество конечностей и придатков. Гладкий, обтекаемый объект распался на колонию насекомоподобных машин, которые в полёте были сцеплены в единое целое. С шипением, жужжанием, треском и щёлканьем один стал четырьмя — и, гремя, выпал из парящей формации на пол. В каждой индивидуальной машине смешались паук, жук и богомол — напоминающие земных насекомых и одновременно абсолютно на них не похожие; каждая — ростом с человека, ощетиненная зловещими клешнями, режущими мандибулами и, возможно, смертельными жалами; все — солдаты. И двигались они пугающе быстро: быстрее таракана или сороконожки — на длинных ходулях перескакивая через мебель, занимая позиции по всей комнате, исполняя точную стратегию окружения, чтобы лишить людей надежды на побег.
□ ✦ ✧ ✧ □
Джимми Два Глаза долго был для других пугалом, но настоящий Джимми был безобиден, уязвим, потерян в мире, где для него не существовало безопасного места. Он оставался потерянным и теперь — хотя смешение его сознания с сознанием Иного, возможно, и вытащило его частично из того умственного гетто, в которое Природа загнала его давным-давно. Когда по гостиной развернулись насекомоподобные машины, Джимми испугался не меньше остальных — и вцепился в Джоанну.
Не меньше Джимми и Джоанну накрыла дрожь: она остро понимала, что её детство было ложью и что эта ложь вылепила всю её жизнь в одинокое странствие; понимала и то, что сейчас, перед лицом смерти, может погибнуть прежде, чем успеет разорвать эмоциональный кокон, в котором прожила двадцать четыре года. Она и Джимми были больше похожи друг на друга, чем она прежде осознавала: изолированные, лишённые полноты человеческого опыта.
Когда он вырвался в дрожащий, бессловесный крик ужаса, она обняла его — своего тайного друга — и прижала крепко. Хотя он был старше неё, она услышала собственный голос:
— Милый мальчик, дорогой мальчик, мой ребёнок, мой друг, я никогда тебя не брошу.
□ ✦ ✧ ✧ □
В этот момент Ганеш Патель был бодр и весел примерно как мышь в когтях у ястреба. Он оставался оптимистом — и при этом реалистом. Хотя он и верил, что Артимис Селена — свет, который их спасёт, он был достаточно честен, чтобы признать: каждая дорога от этого перекрёстка, казалось, ведёт во тьму. Ганеш не знал всего, но знал многое — в том числе сколько времени понадобится Артимис, чтобы вычислить мощность лазера, необходимую для задачи, получить доступ к нужной оружейной платформе и взять её под управление, сфокусировать луч растворения и вывести систему в режим запуска. Она действовала быстро, но, по его оценке, недостаточно быстро.
То, что проломилось в дом, наверняка было не самим инопланетным ИИ, а машиной под его командованием. Однако Иной присутствовал здесь и в другом качестве — бесплотно, как призрак: психическое присутствие, способное читать мысли. Если он прочитает мысли Ганеша, он узнает об Артимис. Она могла действовать и реагировать так же быстро, как любой разум, рождённый на этой планете — искусственный или нет, — но по скорости была бы лишь крошечной долей от ИИ, порождённого наукой, на тысячи лет опережающей науку человечества. Артимис требовалось как минимум четыре минуты. Если Иной узнает о её существовании, ему понадобится, возможно, пятнадцать секунд — может, десять, — чтобы заблокировать её, захватить все оружейные платформы и начать уничтожать человечество — начиная с тех, кто находится в этой комнате.
□ ✦ ✧ ✧ □
Подчинённый хозяину, который когда-то был его апостолом, Эшер Оптайм выходит из дождя, поднимается по ступеням, проходит по веранде к выбитому окну. Он не умрёт здесь. Не может. В казни нет славы. Он был рождён для славы. Он всегда знал, что рождён для славы. Уже много лет он понимал: его славная судьба — стоять в одиночестве после смерти последнего другого человека, стоять на высоком холме и наслаждаться миром без людской суеты — без хвастовства и болтовни, без деловитости и бизнеса и битв; Эшер — один, без Евы рядом и без семени, чтобы начать заново то уродливое творение, которым был каждый ребёнок, когда-либо рождённый. Лишь он один рождён для такой славы!
Его хозяин говорит в нём:
— Напротив, ты провалился и как пророк, и как восстановитель мира. Ты оказался неверен истине собственного видения. Теперь ты — не более чем инструмент и обыкновенный убийца. Я использую тебя, чтобы убить ту, кто выбросила прочь невинность своего детства и тем предала меня, а затем ты, кто тоже предал меня, убьёшь себя — не последним, кто умрёт в Восстановлении, а всего лишь одним из первых и многих.
□ ✦ ✧ ✧ □
Жукоботы, с виду зловещие, выглядели как нечто из перезапуска франшизы «Терминатор». Того немногого, что здесь успели сказать об Ином — о машине под озером, — могло не хватить, чтобы подготовить большинство к внезапному, безумному появлению жукоботов, но Колсон Филдинг оправился от шока вторжения за считанные секунды. Он пересмотрел, кажется, тысячу фантастических фильмов, и натренированный этим мозг включил ускоренный анализ ситуации. Ему было страшно, но страх не парализовал.
Он провёл Офелию Пул мили через бурю и дикий лес — через овраги и по хребтам, — и их преследовали медведь и сомнение. Его также гнали в спину злобные близнецы — горе и вина: они пытались взобраться ему на плечи, придавить, втолкнуть лицом в грязь — туда, где и должно быть лицо каждого труса после того, как он умолял о жизни перед человеком, который убил его отца. И всё же он здесь: слабый, мокрый, измотанный — но живее, чем был с того момента, как Оптайм нажал на спуск. И лучше всего — Офелия рядом, жива: потому что она не из тех, кто сдаётся, но ещё и потому, что Колсон удержал её в живых. Что-то меньшее, чем гордость, — всплеск самоуважения — приподняло его. Если он довёл Офелию до этого места, он сможет довести дальше и себя — в этом кризисе; если будет шанс, он сможет стать тем человеком, каким был его отец.
И тут шанс возник — когда, из всех людей на свете, Эшер Оптайм шагнул через пролом там, где прежде было окно от пола до потолка.
□ ✦ ✧ ✧ □
Его чёрный дождевик распахнулся, как плащ, и чёрный капюшон соскользнул с головы, и рука вышла из кармана — с чёрным пистолетом в крепкой, уверенной хватке.
Джоанна знала лицо Оптайма по тем материалам, что они с Уайаттом изучали, но не было никакого способа, чтобы он мог знать её. И всё же, когда он вошёл в комнату, он повернулся в её сторону, встретился с ней взглядом и пошёл прямо к ней.
— Джоджо Чейз, — сказал он. — Я отомстил за убийство твоей матери, избавил тебя от никчёмного отца, который однажды вполне мог бы убить и тебя, и всё же теперь ты, будь у тебя возможность, встала бы против меня. Посмотри на себя, Джоджо: невинный ребёнок стал просто ещё одной особью твоего эгоистичного вида. Я звал тебя прийти ко мне в час моей нужды, в моём отчаянии, чтобы исцелить меня твоей невинностью. Но ты не можешь исцелить даже себя — потому что ты больше не невинна. Ты стоишь рядом с бесполезной обезьяной, такая же тупая и злая по-своему, как он туп и бесполезен по-своему.
— Убей меня, — сказал Джимми, и Джоанна поняла: он хочет умереть вместо неё, хотя Иному такая сделка и в голову бы не пришла. В своём безумии он был намерен убить их всех.
Офелия мгновенно рванулась в действие: выхватила из кобуры Уайатта пистолет, который, по словам Ганеша, был полезен примерно как хлебная палочка против существа вроде Иного, — и выстрелила Эшеру Оптайму в голову.
Враг человечества и спаситель Земли рефлекторно успел дать выстрел — разнеся окно, — а потом рухнул на навахский ковёр; его просторный дождевик сложился вокруг него, как крылья летучей мыши — существа, сражённого не обычной пулей, а серебряной.
Возможно, прежде Иной ни разу не управлял живым аватаром в момент его смерти. Какова бы ни была причина, смерть Эшера Оптайма породила жуткую неподвижность — краткую, но абсолютную, — словно присутствующих ошеломила неизбежность храбрости молодой женщины, а их инопланетный враг был парализован шоком от косвенно пережитого опыта смерти.
Кенни и Ли Энн первыми пришли в движение: встали между Офелией и ближайшей жукоподобной машиной, повинуясь порыву прикрыть её, когда она сказала:
— Октавия, сестра, мы сделали это!
Иной оправился, от какого бы чувства или холодного расчёта он ни застыл на миг. Трое металлических убийц с сияющими жёлтыми глазами защёлкали, зашипели, пронзительно завыли, на ходулях и ножницами конечностей двигаясь к женщине и двум её защитникам. Быстрые, как длинноногие пауки, с многосуставчатыми руками, клешнями — как у богомолов, — они поймали, схватили, потащили добычу в ненавистные объятия, подняли их…
Джоанна вскрикнула:
— Нет!
Но не её крик вызвал электронное гудение, напоминавшее обратную связь гигантских усилителей, которые некоторые хэви-метал-группы ставят штабелями на концертных сценах.
□ ✦ ✧ ✧ □
Ганеш Патель поднял взгляд к потолку, когда гудение быстро нарастало — громче, громче. Целые окна вибрировали, и стены тоже — будто штукатурка была кожей литавры. На витринных полках мелко подпрыгивала тонкая керамика пуэбло, а bultos разных святых деликатно плясали в открытом trastero, и кисточки на абажурах дрожали, — и ему пришло в голову, что Артимис каким-то образом навела удар на этот дом, а не на судно, спрятанное под озером, что лазер-носитель с грузом частиц растворения сейчас, шипя, падает на них. Воздух наполнился треском — словно весь мир оборачивали милями целлофана.
И голосом, не совсем своим, Ганеш услышал, как говорит:
— Ты вонючий кусок дерьма, ты мразь — жри это. ЖРИ ЭТО!
Он уже не владел собой: нагнулся и поднял упавший пистолет, которым застрелили Оптайма. Его мысли прочли в одно мгновение, его виновность обнаружили, его наказание назначили. Выпрямившись во весь рост, он поднёс пистолет ко рту, сунул ствол между губами. Ночь потряс взрыв — не очень громкий, потому что произошёл на огромной глубине под озером. Земля содрогнулась, и дом на миг покатился по земле, а водяной шум, громче падающего дождя, был, несомненно, следствием того, что огромное количество воды озера Сапфир выплеснулось на берега и потом, вслед за ударной волной, скользнуло обратно, куда ему и положено.
Скривившись от горького привкуса стали и кордита, Ганеш положил пистолет на приставной столик, когда жукоботы отпустили невредимых пленников и рухнули, как бесполезный хлам. Инопланетный ИИ — Иной, или как бы его ни называли создатели, — был неотделим от судна, действовал через машины, которыми командовал, и через живых аватаров — воронов, медведей-гризли, Джимми Два Глаза, — и, наконец, через сына родителей, приехавших из Мумбаи в эту страну, где свобода делает возможным неограниченное использование человеческого воображения и способствует развитию технологий, достаточно продвинутых, чтобы спасти мир, когда миру требуется спасение. Судно с далёкой звезды теперь было не более чем россыпью отдельных бусин из разных веществ — как дом, где когда-то жил Харли Спондоллар.
□ ✦ ✧ ✧ □
Дождь прекратился. Облака разодрало и унесло. Прибыли караваны федеральных агентов и учёных самых разных специальностей. Несколько автодомов, поставленных вдоль подъездной дороги, на неделю стали жильём для вновь прибывших; другие переоборудовали под лаборатории. В самом доме разместили восьмерых — тех, кого несколько дней будут расспрашивать и записывать их показания.
За два часа до рассвета эти восемь стояли вместе у тихо шелестящих ив над берегом озера Сапфир. Они не спали и спать не хотели; физически были истощены, но умственно взбудоражены; потрясены, но не напуганы. Они негромко говорили о том и о сём — меньше об испытании и больше о лучших воспоминаниях и надеждах на то, что будет дальше. Они находили повод коснуться друг друга — и без всяких поводов часто обнимались.
Ганеш видел, как они, скорее всего, пойдут дальше. Джоанна и Уайатт — вместе, как хранители Джимми. Кенни — с Ли Энн. Колсон вернётся домой и станет опорой своей семьи, будет заботиться о матери, как она заботилась о нём. Сам Ганеш всегда был слишком амбициозен и занят, чтобы осесть в устойчивых отношениях, но чем больше он разговаривал с Офелией Пул, тем сильнее она его интриговала, почти… зачаровывала. Он не должен был удивиться, когда там, под ивами, вдруг обнаружил, что держит её за руку и думает: где они будут через год, через десять лет? Так ведь и случаются в жизни некоторые из лучших вещей — благодаря таинственной работе синхроничности, невероятному совпадению.
Когда они уже готовы были лечь спать, говорили всё тише — а затем вовсе замолчали. Настал длинный миг, когда они стояли и смотрели, как один, на большое монтанское небо — тёмное, но тёмное лишь в сравнении с дневным. Солнца будут умирать, и новые солнца будут рождаться, но бесконечное множество звёзд будет сиять вечно. И если устройство космоса таково, каким кажется, то, возможно, эти восемь друзей будут сиять не только в этом мире времени, но когда-нибудь — навсегда, во вселенной за пределами этой.
□ ✦ ✧ ✧ □
Джоанна уже прошла мимо удивления и изумления — её держал трепет, когда она думала о двух причинах, прежде всех прочих, по которым стала писательницей: о любви матери к книгам — и о годах фантазий, об одержимых животных, которыми Иной её зачаровывал. Те сказочные приключения наверняка на подсознательном уровне сформировали её, сделали рассказчицей. За три десятилетия до того, как этот ИИ решил уничтожить человечество, он невольно разжёг в ней страсть к фантазии, к рассказыванию историй — и дал её жизни цель. В каком-то смысле первоисточник вдохновения для её искусства находился в мире, вращающемся вокруг далёкой звезды — на окраине этой галактики или в другой, — откуда некогда, тысячелетия назад, отправилась на исследование неведомая раса.
— Такое большое… столько огней, — сказал Джимми.
Её воспоминания о нём, восстановленные теперь с яркой точностью, не включали ни одного, где он смотрел бы на небо с таким изумлением, как сейчас. Срочные события этой ночи, возможно, впервые за тридцать шесть лет его жизни дали ему надёжную связь с другими и ощущение смысла, а также чувство цели, выходящей за пределы простого продолжения существования, — цели, которую все ощущают и всё же не могут объяснить, потому что она касается не тела и мира, а души.
Джоанна чувствовала перемены и в себе. Она навязала себе эмоциональную изоляцию как защиту — от слишком сильной привязанности, от боли утраты тех, кого осмелится полюбить. Если на квантовом уровне реальность хрупка, то её жизнь — её личная реальность — на этом, макроуровне не надёжнее, как бы она ни выстраивала оборону от хаоса. Полноценно прожитая жизнь требует рисков, требует попыток, требует смотреть страху в лицо и раскрывать сердце. Из звёзд пришла ужасающая угроза, таившаяся тысячи лет; но в какое-нибудь будущее утро или полночь в мир может снизойти нечто, что изменит его к лучшему — и предсказуемо, и непредставимо.
Обняв Джимми за плечи, она сказала:
— Столько огней.