Кенни Дитл хотел, чтобы чёрный Suburban был Ferrari. Он гнал его, держал скорость на длинных спусках, проходил повороты так, что до катастрофического переворота оставались какие-то считаные градусы. Он умудрялся выжимать из этого тяжеловесного внедорожника больше, чем, по идее, закладывал производитель, но автомобильной алхимией он не владел. Suburban не превратился в итальянский спорткар. И это было даже к лучшему, если учесть, что Ferrari построена почти так же низко к асфальту, как скейтборд, и не смогла бы форсировать редкие затопленные ложбины на дороге, где скапливалось до двух футов дождевой воды — словно цепочка рвов.

В последний час пути, будто вдохновлённый визгом банши, которым выл ветер, и затравленным дождём, дробно стучавшим по крыше, Ганеш Патель принялся рассказывать Кенни и Ли Энн правдивые истории о синхроничности — невероятных, осмысленных, а порой и жутковатых совпадениях, намекавших на таинственную структуру мира. Поначалу казалось, что к этой теме он свернул без всякого умысла, так же легко, как мог бы заговорить о недавно вышедшем популярном фильме, но вскоре стало очевидно: он готовит спутников к какой-то ситуации, которую подозревал впереди этой ночью.

— Сто лет назад, — сказал Ганеш, — Вернер Гейзенберг, физик, возможно столь же великий, как Эйнштейн, завершил расчёты, подтверждающие теорию квантовой механики. Это единственная фундаментальная теория устройства реальности, которую так и не удалось признать ошибочной. Вся наша продвинутая технология — мобильные телефоны, интернет, компьютеры — основана на квантовой механике. Она работает. И при этом никто не понимает, как это может быть правдой и почему это работает. На субатомном уровне, на квантовом уровне, нет ничего определённого, реальность неустойчива. Частицы и волны, из которых соткана реальность, не подчиняются никаким правилам. На самом глубоком уровне вся материя — сама реальность — кажется хрупкой, как паутина. Есть даже свидетельства — и их немало, — что реальность на квантовом уровне ведёт себя одним образом, когда её изучают, и иначе, когда не изучают, — словно простое человеческое наблюдение способно на неё влиять.

— Сейчас будет Карл, — сказала с заднего сиденья Ли Энн.

— Какой Карл? — спросил Кенни.

— Мистер Синхроничность, — сказала Ли Энн. — Ну, как мы познакомились в клубе «Эльдорадо».

— Слово-то я знал, а вот откуда оно — нет, — сказал Кенни.

— Карл Юнг, — сказал Ганеш. — Он выдвигал, среди прочего, мысль о том, что разум и материя переплетены; что и поодиночке, и как сообщество сознаний мы можем влиять на реальность — даже бессознательно создавать её. Он считал, что невероятные совпадения это доказывают. Вы знаете про Тутанхамона?

— Царь-мальчик Египта, давным-давно, — сказал Кенни.

— В начале 1922 года знаменитые археологи Говард Картер и лорд Карнарвон обнаружили гробницу Тутанхамона. Это стало главной новостью в мире: с возбуждённым трепетом обсуждали, будто проклятие принесёт смерть всякому, кто потревожит мумифицированного фараона. Ещё в Египте Карнарвон, финансировавший поиски, заболел после укуса насекомого и умер в два часа ночи 5 апреля.

— Забавное совпадение, но не невероятное, — сказал Кенни.

Ганеш поднял руку.

— Есть продолжение, и оно намекает: десятки тысяч людей, сосредоточенных на одном ожидании, могут невольно влиять на реальность и заставлять это ожидание сбываться. В точный момент смерти лорда Карнарвона во всём Каире погас свет. И в ту же самую секунду в Лондоне его собака завыла и упала замертво.

— Я не люблю истории про умирающих собак, — сказала Ли Энн.

— Кто любит? — согласился Ганеш. — Вот вам история без собаки. Это странное совпадение намекает: мы чувствуем, что внутри квантового хаоса скрыт некий странный порядок, но не способны понять, как именно он проявится. Доктор Джеффри Смит, профессор Стэнфордского университета, пережил сердечный приступ. Выздоровев, он спросил у ясновидящей по имени Элизабет Стин, когда он умрёт. Она назвала дату в апреле 1969-го. Позже она предсказала разрушительное сейсмическое событие в Сан-Франциско на тот же день, из-за чего СМИ подняли шум, началась настоящая паника вокруг большого землетрясения. В назначенную дату землетрясение не случилось, и доктор Смит не умер — зато ясновидящая, мисс Стин, скончалась от инсульта.

— От всех этих разговоров про смерть мне не по себе, — сказал Кенни как раз в тот момент, когда они въехали в ложбину на дороге и по обе стороны от Suburban взметнулись крылья воды; это заставило его вспомнить реку Стикс и страну мёртвых, якобы лежащую за ней, — к несчастью, так у него работала голова, когда он нервничал.

— Синхроничность — не только про смерть, — сказал Ганеш.

— Но что всё это значит? — спросил Кенни.

— И почему, — задумалась Ли Энн, — у меня такое чувство, что это связано с тем, зачем мы здесь?

— Вот история, от которой вам станет легче, — сказал Ганеш. — 1 марта 1950 года пятнадцать участников церковного хора баптистской церкви West Side в городе Беатрис, штат Небраска, должны были прийти на репетицию к семи тридцати вечера. Никто из них никогда не опаздывал. А в тот вечер все до единого опоздали — каждый по своей причине; и через две минуты после того, как они должны были собраться, церковь уничтожил взрыв газа, который убил бы их всех.

— Ага. Значит, что бы там ни было впереди, есть шанс, что мы это переживём, — сказал Кенни.

— Будучи оптимистом, — сказал Ганеш, — я в это верю. Но на квантовом уровне нет никакой определённости. Вот ещё одна история, где рисунок непостижим. Был человек по имени Энтони Клэнси из Дублина, Ирландия: он родился в седьмой день недели, седьмого числа месяца, в седьмом месяце года, в седьмом году века — 1907-м; был седьмым ребёнком у седьмого ребёнка; у него было семеро братьев — итого семь «семёрок». В свой двадцать седьмой день рождения на ипподроме Энтони увидел в седьмом забеге лошадь под номером семь. Лошадь номер семь звали Седьмое Небо; гандикап — семь стоунов; коэффициент — семь к одному. Клэнси поставил семьдесят семь фунтов на Седьмое Небо — и она пришла седьмой.

Ли Энн рассмеялась, а Кенни сказал:

— По-моему, всё это вообще ничего не значит.

— Значение синхроничностей лежит за пределами нашего понимания, — сказал Ганеш. — Но я думаю, они важны как предвестник крупных событий. Когда ты наблюдаешь особенно много невероятных совпадений, это намекает: приближается нечто большое. И лучше встречать это с правильным настроем.

Кенни был не вполне пассажиром экспресса «Сумеречной зоны».

— Настрой? При чём тут настрой?

— Просто как пример: допустим, Китай и США вошли бы в нарастающий кризис. Если существует вероятность ядерного обмена и если коллективный разум человечества способен влиять на реальность, то тебе не хотелось бы, чтобы подавляющее большинство людей было уверено: война неизбежна. Тебе хотелось бы, чтобы большинство считало войну невозможной. Избыток пессимистов может согнуть реальность к Армагеддону — просто ожидая его.

Они умолкли, пока каскады молний ослепительно полосовали небо. При всей яркости этого затянувшегося зрелища огромный ландшафт почти не открывался: свет гонял тени, а тени гнали свет по высоким и одиноким равнинам; далёкие деревья, преображённые этими вспышками, так и оставались смутными, и всё привычное, природное казалось чужим и заряженным угрозой.

В темноте, пришедшей следом за последней молнией, Ганеш сказал:

— Учитывая угрозу, перед которой мы стоим, — каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребёнок на планете, — нам лучше быть оптимистами.

— Какая угроза? — спросил Кенни.

Вместо ответа Ганеш сказал:

— Меня очень обнадёживает то, что вы позвонили мне за помощью как раз тогда, когда я был с Gulfstream V и готовым лётным экипажем — ждал по какой-то причине поездки в Монтану. Когда вы двое позвонили, это была синхроничность по-крупному.

— Ждал? — сказала Ли Энн. — Ты сказал, что собирался лететь на какую-то медицинскую конференцию, а ради нас поменял план.

— Безобидная ложь, — сказал Ганеш. — Вчера Лиам О’Хара рассказал мне, что случилось с ним и его семьёй в «Шелесте ив». То, что Лиам, мой друг, купил ранчо, откуда, возможно, действует Иной, после того как мы в проекте «Оливо» четырнадцать месяцев искали эту чёртову штуку, — и то, что вы, Кенни, и Уайатт уже были на месте и взялись за дело, — это же синхроничность в квадрате.

— Иной? — переспросила Ли Энн. — Иной кто? Иной что?

— Проект «Оливо»? — сказал Кенни. — Что такое «Оливо»?

— У вас нет допуска к секретной информации, — сказал Ганеш, — но теперь это едва ли имеет значение, раз мы уже в эндшпиле.

— В каком эндшпиле? — спросил Кенни.

— Мы встретимся лицом к лицу с этой штукой и либо убедим её, что она ошибается, либо уничтожим её, либо…

— «Штукой», — сказала Ли Энн. — Дай определение «штуке».

— Внеземной разум из цивилизации, несоизмеримо более развитой, чем наша; возможно, он прибыл на Землю с лучшими намерениями — но теперь психически нестабилен.

— Дай определение «психически нестабилен».

— Чокнутый до усрачки, — сказал Ганеш.

Кенни приотпустил педаль газа.

— Скорость, первый помощник Дитл, скорость, — сказал Ганеш. — Некуда идти, кроме как вперёд. Никогда иначе.

С заднего сиденья Ли Энн сказала:

— «Либо убедить её, что она ошибается, либо уничтожить её, или…» Хочешь закончить мысль?

— Или, — сказал Ганеш, — она уничтожит человеческий род. Но этого не будет.

— С чего ты в этом так уверен?

— Потому что мы должны быть в этом уверены! — воскликнул Ганеш. — Вспомните Карла Юнга. Вернера Гейзенберга. Хрупкую природу реальности на квантовом уровне. Настрой, настрой, настрой! Это приключение всей жизни, друзья. Мы сформируем хорошее будущее или…

— Или что? — спросила Ли Энн.

— Или умрём, пытаясь, — сказал Ганеш. — Но этого не будет. Можете быть уверены. И вам лучше быть уверенными.