Когда Эктор Альварес вкатил старенький пикап Studebaker на посыпанную гравием подъездную дорожку, Джоанна Чейз стояла позади Range Rover: ветер трепал волосы, руки были скрещены на груди. Уайатт сразу понял — случилось что-то ужасное. По её позе читались напряжение, мука, страх.

Она улыбнулась Эктору, обняла его и сказала, что прекрасно пообщалась с Джимми, что ей жаль, что она не приезжала раньше, что теперь больше не будет пропадать. Старик, похоже, поверил в её искренность, но Уайатт не верил ни единому слову. Джоанна обняла Эктора ещё раз и поцеловала в щёку.

За домом ротор ветряка крутился так быстро, что лопасти слились в один размытый диск, и ветер выл, будто живое существо, которое эти лезвия кромсало в клочья. Джоанна отвернулась от Эктора как раз в тот момент, когда три краснохвостых ястреба — они должны были прятаться от надвигающейся бури, дневные хищники, которые не охотятся в такой поздний час, — низко пронеслись над ними. Птиц, обычно изящных в полёте, швыряло в турбулентном воздухе, пока они не взмыли к ветряку. Одна за другой они врезались во вращающиеся лопасти, разлетаясь взрывами перьев, крови и костей.

Эктор уставился на это жуткое зрелище.

— Матерь Божья, что это такое?

— Раньше такого не бывало? — спросил Уайатт.

Эктор покачал головой.

— Ястреб — ни разу. Может, изредка какая-нибудь другая птица, так, одна время от времени, но не три. И чтоб прямо нарочно влетали — такого не видел. И надеюсь больше не увидеть.

Открывая переднюю пассажирскую дверь Range Rover, Джоанна взглянула на Уайатта так, словно говорила: Уматываем отсюда к чёрту.

Он сел за руль и завёл двигатель.

— Когда мы возвращались, четыре оленя перегородили обе полосы, и их не удавалось прогнать даже выстрелами. Я решил, что это он.

Джоанна сцепила руки на коленях, но Уайатт уже заметил, как они дрожат. Она побледнела и явно боялась, однако в лице стояла ярость — то ли гнев, то ли решимость, а может, и то и другое.

— Джоанна?

— Он хочет моей смерти, — сказала она. — Эти ястребы были не просто так — предупреждение. Нет, обещание.

— Джимми? Джимми хочет твоей смерти? Но ты же сказала…

— Не Джимми. Он никогда не был Джимми. Он использовал Джимми тогда, как использует животных и сейчас. Для него Джимми — всего лишь ещё одно животное: слабый ум, которым легко управлять, с голосовым аппаратом, позволяющим говорить, — чтобы он мог разговаривать со мной. Мой тайный друг никогда не был Джимми — и другом он мне никогда по-настоящему не был.

— Он? Использовал Джимми? О ком мы вообще говорим?

— Я не знаю, кто он, что он такое. Я не знаю ничего из того, что, как мне казалось, я знала о своём детстве. Он говорит, что отец убил мать из-за денег: ударил её по голове веслом и держал под водой, пока она не утонула. И это, чёрт возьми, звучит правдой, потому что кем бы он ни был, он не лжец. Мой тайный друг, — она произнесла это слово с ироническим оттенком, — мой заботливый друг был, так сказать, свидетелем убийства. Потом он использовал гризли, чтобы казнить моего отца: вспороть ему брюхо, разорвать на части и сожрать. «Справедливое возмездие, безличное пришествие рока праведного закона» — так он это назвал. Он мнит себя существом высшей добродетели, с некой великой моральной целью, над всеми нами; говорит, что всегда поступал правильно; говорит, что по самой своей природе он просто должен поступать правильно. Даже двадцать четыре года назад он, должно быть, был мегаломаньяком, но теперь он куда хуже, Уайатт. Он бешено осуждает всех, параноик, кипит ненавистью — такой, какой, я не верю, что он испытывал, когда я была маленькой. И он так могуществен — ты даже не представляешь. Могуществен и скрытен, его местонахождение непостижимо.