Сделав ещё несколько селфи на фоне щита, простреленного выстрелами из дробовика, Эшер Оптайм получает один кадр — на нём он выглядит таким же красивым и внушительным, каким, как он знает, и является на самом деле. Этот героический образ подойдёт для плакатов и гигантских портретов на боках высотных зданий в тот день, когда просветлённые элиты всего мира — те, кто сознаёт себя чумой, — будут чтить его как легендарного революционера по имени Z.

Под биполярным небом — мрачным из-за грозовых туч на севере и праздничным, залитым золотисто-оранжевым светом на юге, — он возвращается на грубую колею, служащую главной улицей заброшенной Зиппоры. Вокруг него встающие трухой строения стонут, воют и дребезжат в крепчающем ветре; их погребальные саваны бледной пыли рвутся и разлетаются на налетающих порывах. В этом жутком свете тени зданий словно дрожат — будто вот-вот оторвутся и улетят прочь, навеки лишив строения способности отбрасывать на землю свои искажённые силуэты.

Эшер предвкушает одинокий ужин из простой еды, щедрую порцию скотча и несколько часов работы, за которые он занесёт на страницы своего дневника дальнейший анализ человеческой порочности и неопровержимые доводы в пользу истребления вида.

Перед бывшим салуном он стоит и смотрит на небо, пока постепенно умирает свет, и размышляет, проживёт ли достаточно долго, чтобы стать последним человеком на Земле, и как он узнает, что и впрямь остался последним. Он размышляет и о том, каким должен быть идеальный способ закончить жизнь последнему человеку — каким методом, каким инструментом, — чтобы почтить и подчеркнуть священность происходящего. Самораспятие слишком трудно и непрактично, когда у тебя всего две руки. Прикусить ствол дробовика — слишком грубо для события столь важного для судьбы планеты. Повеситься — жалко; перерезать себе вены — тоже. За человеческую историю миллионы депрессивных людей вешались и резали себя в печальных, одиноких обстоятельствах; но Эшер Оптайм будет умирать за свои принципы и с великой радостью. Он полагает, что мог бы прибегнуть к виски и запить себя до смерти — это было бы уместно символично, учитывая самодовольную и беспечную природу человечества. Однако процесс наверняка будет сопровождаться яростной рвотой, и он не желает оставить после себя уродливый, пропитанный блевотиной труп. Говорят, опозоренные самураи вспарывали себе живот в ритуале великой торжественности, но Эшер ведёт себя с честью, а не с бесчестьем, осуществляя необходимый геноцид человеческой орды. Монахи, протестовавшие против чего бы то ни было, против чего обычно протестуют монахи, как известно, нередко сжигали себя заживо; это было бы достаточно драматичным и романтическим концом — если бы он мог раздобыть рецепт на мощное обезболивающее и достаточно галлюциногенов, чтобы выдержать пламя, почти не осознавая его. Ну что ж, у него полно времени, чтобы об этом подумать. Годы и годы. Мир не исцелится от болезни человечества за считаные дни или недели.

Он хотел бы хотя бы мельком увидеть звёзды и пустоту между ними, но грозовые тучи накатывают с каждой минутой всё быстрее. Дневное небо накроет пеленой прежде, чем погаснет свет, прежде, чем откроется истинное небо холодной бесконечности.

Обхлёстанный ветром, щурясь от внезапного, ещё более мощного взрыва пыли и трухи, он поворачивает к салуну.