Убил твой отец.

Сама суть обвинения потрясла Джоанну не сильнее, чем тон, которым эти слова были произнесены. В те годы детства, когда Джимми Два Глаза был ей другом — по крайней мере, так она теперь помнила, — он никогда не говорил с ней резко. Он всегда был добрым и заботливым и какой-то странной силой повелевал всем существам полей и лесов, заставляя их становиться её спутниками в приключениях. Рядом с ним она всегда чувствовала себя любимой и в безопасности.

Этот нынешний Джимми Альварес казался не просто старше, но и словно испорченным — возможно, ожесточённым годами одиночества и страданий. Джоанна не могла на него сердиться, но ей было больно от того, что он, похоже, смаковал то ли эту чудовищную ложь, то ли страшное откровение — чем бы оно ни оказалось.

Он подался к краю кресла и уставился на неё снизу вверх, дыша, как бык, которого раззадорили алым плащом. На его несчастном лице любое выражение легко было прочесть неправильно: то, что сейчас казалось яростью, могло быть всего лишь горем. Но презрение в его страшном голосе нельзя было спутать ни с чем.

— Твой коварный, вероломный отец убил её без малейшего сожаления. В одних плавках он ждал её в предрассветной тьме, в лодочном сарае. Она пришла на свою утреннюю греблю на ялике, и как только шагнула в дверь, он размахнулся веслом и огрел её по голове. Она рухнула — ещё не мёртвая, только без сознания.

Джоанна отступила на шаг от пуфика, но дальше уйти не смогла — её пригвоздили к месту глаза Джимми, не похожие один на другой. Тётя Кэт говорила, что один у него — как у ангела, другой — как у демона, но сейчас оба сверкали, будто демонической яростью. Рот — в полтора раза шире обычного — был похож на сабельный разрез; зубы — оскал костей, обнажённых в ране.

— Он потащил её по трапу, — продолжал Джимми. — Потащил к месту у причала, втянул в воду и держал под водой. Ледяная озёрная вода привела её в чувство. Она билась, но твой отец был сильнее и держал её, пока она не захлебнулась. Потом он залез в привязанный у причала ялик, втащил туда её тело, отвязал и погрёб к середине озера. Луна уже села, а солнце ещё не взошло, никто не видел, как он сбросил за борт мёртвое тело. Он оставил лодку дрейфовать и вплавь добрался до берега — и всё равно его никто не видел.

Джоанна вздрогнула, словно в неё плюнули. На миг у неё перехватило дыхание, будто горе, давно превратившееся в лёгкую, осевшую печаль, снова навалилось на неё всей тяжестью. И сразу стало ясно: вновь поднявшаяся скорбь — лишь часть того, что она чувствует; в этом было ещё и нечто ужасающее.

Когда она смогла вдохнуть, то поспешила защитить отца — и в слабости собственного голоса услышала сомнение, которое боялась даже признать.

— Ты врёшь. Ты должен врать. Если его никто не видел, откуда ты можешь знать такое?

Он склонил голову и посмотрел на неё своим особенно налитым кровью глазом — как проклятый прорицатель из готической сказки.

— Мне и не нужно было видеть. Я знал его сердце, его ум, как знал твой, когда ты была маленькой, и как знаю теперь, когда ты изменилась.

— Он любил мою мать, — сказала она и, произнеся это, вдруг поняла, что не знает, правда ли это.

— Ему досталось успешное скотоводческое ранчо, но откармливать бычков — не слишком-то гламурно. Он был тщеславен. Он хотел, чтобы им восхищались как коннозаводчиком, чтобы он разводил лошадей и продавал их на скачки и для выставок. Но у него ничего не получалось, и год за годом он терял деньги. Большой пожизненный страховой полис на твою мать, который твой дед купил ей ещё при рождении — как вложение, которое, как он думал, будет дорожать, — вот эта страховая выплата в случае смерти была для твоего отца единственной надеждой спасти «Шелест ив», и он ухватился за шанс. О да, ухватился обеими руками и взмахнул тем веслом, как звезда высшей бейсбольной лиги.

Она вспомнила, что говорила тётя Кэт об отце: Он не был общительным человеком. Твоя мать говорила — застенчивый, но мне казалось… ну, что-то другое. Думаю, он женился на твоей матери потому, что сам был неуверенным и каким-то пустым внутри, а она — такая цельная, такая собранная.

Этот злой, агрессивный Джимми был уродлив — но Джоанна не могла отделаться от мысли, что он кажется ей ещё уродливее, чем есть на самом деле, потому что говорит правду. Правда, которую не хочется слышать, всегда делает некрасивым того, кто её произносит.

Её вновь потянуло защищать отца.

— Смерть моей мамы расследовали. Полиция сказала, что это несчастный случай. Ни у кого не было ни малейшей причины подозревать моего папу.

И хоть на его лице выражения читались с трудом — он превосходил «Призрака Оперы», — усмешка в голосе была безошибочной: острой, режущей.

— Шериф, у которого были квотерхорсы, покупал у твоего отца лошадей — и всегда получал скидку. Они вместе ездили на охоту. Тогда в округе не было судмедэксперта, был только некомпетентный коронер, который вообще-то работал гробовщиком и к тому же пил. Некому было добиться справедливости для твоей матери, некому — кроме меня.

— Ты? — её недоумение длилось лишь миг, и она поняла. Когда-то, как добродушный медведь в сказке, гризли принял маленькую Джоанну в заколдованном лесу, и его свирепость была подавлена какими-то чарами, наложенными Джимми. В каком-то странном смысле медведь был Джимми — его аватаром, как и многие животные на ранчо, которыми он мог управлять и, возможно, в которых мог жить. Если он умел заставлять всех зверей — больших и малых, покрытых шерстью, перьями или чешуёй — очаровывать и развлекать её, значит, мог использовать и самых опасных, чтобы растерзать Сэмюэла Чейза.

— Ты убил моего отца.

Он принял обвинение так, словно это была похвала.

— Да. Но я его казнил. Убийца был он, не я.

Ложь на лжи или откровение на откровении — как бы то ни было, она чувствовала себя словно избитой: прошлое, на котором она построила жизнь, трескалось под ногами, как замёрзшее озеро с ненадёжным льдом.

— Какое право ты имел быть ему судьёй и присяжными?

Он так резко вскочил с кресла на пуфик, что, несмотря на свой рост, оказался с ней почти на одном уровне. В детстве он ходил неровно, припадая и ковыляя; теперь он выглядел менее ловким, чем тогда, но злость придала ему неожиданную, тревожащую проворность.

— Какое право? Какое право? Право того, у кого есть нравственная цель, кто всегда поступал правильно и кто по своей природе всегда и навеки обязан поступать правильно, как бы ужасно это ни было. — Его искажённое, измученное лицо, его ярость Румпельштильцхена словно опровергали притязание на высшую добродетель. — Я не знал, что он собирается убить её, потому что он меня мало интересовал — не тогда, когда у меня была ты, завораживавшая меня: твоя чистая любовь ко всем, твоё глубокое благоговение перед всеми существами, твоя невинность — такая непохожая на других из вашего племени. Я понял, что он убил Эмелию, лишь когда услышал её мысленный предсмертный крик, когда холодная вода заполнила ей лёгкие. Этот крик, неслышимый для любого уха, кроме моего, пронзил мой мозг, как арбалетный болт. Когда я дотянулся до твоего отца, он был полон ужаса от риска, на который пошёл, — и в то же время дикого ликования, гордости за свою дерзость, и ненависти того, кто винит других в собственных провалах.

Однажды, когда ей было восемь, на ярмарке при окружном празднике Джоанна допекла мать просьбами завести её в дом смеха. Выход был через огромную мягкую бочку, которая одновременно вращалась и медленно качалась; она не удержалась на ногах, но, смеясь, прокувыркалась внутри и скатилась вниз по резиновому спуску. Сейчас её накрыла похожая растерянность, похожее ощущение смещения, только теперь это не было поводом для смеха. Потеря равновесия была не физической, а эмоциональной — и, возможно, не на минуту-другую, а на всю жизнь.

Она стояла от этого нового, враждебного Джимми на расстоянии вытянутой руки — слишком близко. Ей хотелось отступить, но она боялась, что отступление только сильнее разожжёт его.

— Что значит — ты «дотянулся» до моего отца? Ты хочешь сказать… ты читал его мысли? Ты умеешь читать мысли?

— Разве ты не слышала, как я сказал, что ты потеряла невинность? Разве ты не слышала, как я сказал, что ты полна смятения, странных убеждений, страхов и расчёта? Разве ты не слушала, как я сказал, что знаю его сердце, его ум, как знал твой тогда, и как знаю твой даже сейчас?

Она должна была предвидеть, что это логическое продолжение его способности управлять животными, но, если на подсознательном уровне и подозревала такое, то всегда — из страха — отступала от сознательного размышления об этом.

И тут её пронзила мучительная мысль. Ей не хотелось давить на него, но она не смогла удержаться.

— Если правда, что мой отец убил её и ты знал об этом, почему ты не заставил его признаться полиции?

— Заставил? — Он рассмеялся без тени веселья, и этот смех был ужасен, как рычание. — Да, разве это не было бы удобным решением человеческих преступлений и обмана, если бы я мог просто заставить каждого негодяя говорить правду и поступать правильно. Будь у меня такая власть, я бы пользовался ею беспощадно, Джоджо. — Он произнёс её имя без нежности, напротив — с насмешкой. — Если я хочу узнать, что у человека в голове, и сосредотачиваюсь на нём, исключая всё остальное, от меня не скрыть ни одной тайны, но управлять им я не могу.

— А животные…

— Они существа простые. Люди на порядки умнее самых умных животных. Вапити я могу контролировать, крыс и кроликов, целые стада разом, но человека — ни мужчину, ни женщину, ни ребёнка — я контролировать не могу.

— Тебе нельзя… но ты бы смог?

— Смог бы. Но мне запрещено.

— Кем?

— Самой моей природой.

— Значит, ты использовал медведя, чтобы убить его.

— Чтобы казнить убийцу.

— А ты тогда… — Она не договорила вопрос, оставила его невысказанным — как проверку той силы, которой он, по его словам, обладал.

— Нет, — ответил он на то, чего она не спросила. — Я не управлял медведем, когда тот напал на него, когда сожрал его живьём.

Если когда-то она считала его волшебным, то теперь он был для неё таинственным, непостижимым, чужим.

За этими стенами ротор ветряка щёлкал-щёлкал-щёлкал, и сквозь его вращающиеся лопасти крепчающий ветер пел погребальную песнь уходящему свету позднего дня.

Она надеялась услышать, как возвращается пикап Studebaker, но не могла силой воли заставить этот звук появиться.

Джимми Два Глаза ткнул в неё пальцем, и его хриплый голос превратился в плеть осуждения.

— Потому что ты изменилась, изменилась трагически, потому что ты потеряла невинность — теперь ты боишься меня так же сильно, как когда-то любила. Раньше я был для тебя вроде гнома — весь из братьев Гримм и Ханса Кристиана Андерсена. А теперь ты смотришь на меня и видишь чудовище; ты думаешь, я способен на чудовищное — например, вселиться в медведя, пока он ел твоего отца, наслаждаться кровью и насилием.

Хотя глаза Джимми и в детстве казались Джоанне странными, она не верила, что тогда в них светилось безумие. Но теперь в этих глазах была настоящая сумасшедшинка.

Его палец согнулся, он сжал кулак и потряс им перед ней.

— Я вывел медведя из леса, спустил с предгорий, привёл его к твоему мерзкому отцу, когда тот ехал верхом на своём любимом коне. Я разбудил в нём память о запахе и вкусе богатой крови, а потом отпустил — делать работу, для которой природа его и создала. Я сделал это ради твоей матери, ради твоей матери!

— Моя мать была мягким, добрым человеком. Она верила в справедливость, но не в месть.

Взбешённый этим — как ему показалось — упрёком, он завизжал в ответ; изо рта летели брызги слюны.

— Это была не месть! Это была справедливая кара, безличное ниспослание рока праведного закона! Мне запрещена месть. Мне запрещено!

Он соскочил с пуфика и метнулся к тумбочке. Рванул ящик, зашарил в его содержимом.

На мгновение Джоанне показалось, что он обернётся к ней с ножом, с убийственным намерением. Она уже собралась развернуться к двери, но он нашёл то, что искал, и вскинул это: простую фотографию в рамке — Джоанна лет семи-восьми.

Джимми подошёл, швырнул её на пол к её ногам.

— Эта жалкая обезьяна хотела её — по какой-то своей обезьяньей тупой причине, — но теперь она ему не нужна. Теперь он не может её получить. Никогда не сможет, потому что ты — уже не ты. Ты изменилась! Ты так изменилась! Ты просто ещё одна, как все остальные, ещё один чумной вирус, мор.

Это необыкновенное существо — просто ли искалеченное и плохо приспособленное к жизни или в самом деле чудовище — приковывало её внимание и было тем рычагом, на который ляжет её будущее. О нём нельзя было снова забыть; более того, нужно было непременно, во что бы то ни стало, понять его до конца — всё, что он может, и всё, что он сделал, — потому что, если она сбежит из Монтаны и оставит эту тайну нерешённой, у неё не будет ни нормальной жизни, ни книг, которые стоило бы писать. То, что она забыла — что её заставили забыть — из детства, сформировало её сильнее, чем она пока осознавала; и, несомненно, это объясняло, почему в тридцать три у неё всё ещё нет спутника жизни и почему все шесть её романов наполнены таким стремлением к выходу за пределы обыденного — в той или иной форме.

Он пнул ногой рамку, которую только что бросил.

— Забирай. Забирай и убирайся.

Хотя Джимми не напал на неё, а лишь оттолкнул словами, Джоанна верила, что он способен на чудовищное насилие — не только во имя возмездия, но и по причинам совершенно иррациональным. И хотя она никому не причинила вреда, здесь она чувствовала себя не безопаснее, чем её убийственный отец в тот день, когда на своём последнем пути выехал на Спирите в дальние уголки ранчо.

И всё же, когда Джимми заорал на неё: «УБИРАЙСЯ!», она сказала: «Нет» и прошла мимо него к единственному окну, подняла плиссированную штору и впустила в комнату желанный свет.