Там, где река скользит мимо Зиппоры, её русло почти ровное: в дне нет внезапных ступеней, которые взбивали бы течение в пороги, а травянистые берега опускаются к воде так же гладко, как бархатная драпировка. Вода течёт почти так же бесшумно, как время.

Нагой, Эшер Оптайм купается сегодня утром в реке — как купается каждое утро и будет купаться, пока зимний холод не заставит изменить привычку. Он заходит от берега лишь до тех пор, пока вода не доходит ему до пояса. Он пользуется мылом, сделанным из эфирных масел некоторых растений, стараясь не загрязнить первозданную воду, настолько прозрачную, что он видит дно. Ноги его стоят в мягком иле, и он ни разу не оступается на одном из больших округлых камней, похожих на парад черепах, пробирающихся вниз по течению.

Эшеру нравится ощущать своё тело под скользкой плёнкой мыла без пены. Четверть часа он ласкает свой сухощавый, но мускулистый торс и конечности, уделяя особое внимание восхитительной пустоте там, где когда-то висели яички. В качестве ещё одного свидетельства своего отречения от человечности он хотел бы срезать и вялый пенис, но не сделал этого: остановить кровотечение было бы трудно, а после мочиться стало бы куда менее удобно.

В первые минуты омовения Эшера из деревьев выходит койот и появляется на дальнем берегу, где садится и наблюдает, как он купается. Каждое утро — и нередко в другое время дня тоже — койот следит за ним; в его взгляде нет того, что можно было бы принять за хищный интерес. Иногда это самец, иногда самка; то седой старик, то на следующий день — экземпляр помоложе.

Сначала Эшер недоумевал, отчего эти создания проявляют к нему столь пристальный интерес. Но вскоре он понял: так Мать-природа приветствует его за преданность ей — потому что ни один мужчина и ни одна женщина никогда не приносили и никогда не принесут столь глубокой жертвы, какую принёс Эшер. Как койоты — кузены волков, так и Эшер теперь — кузен койотов; через них Природа даёт понять своё одобрение его манифесту и его убийствам.

Некоторые верят, что у собак есть психическое чутьё, и Эшер уверен: койоты в этом плане чрезвычайно одарены; они способны читать его намерения, если не каждую мысль. Несколько раз в неделю, под их наблюдением, он на десять минут, на двадцать, на полчаса утрачивает всякое ощущение цели и впадает в нечто вроде транса — иногда прямо здесь, стоя в реке. Когда он приходит в себя, он видит, как койот в сильном возбуждении мечется туда-сюда, но никогда не с намерением напасть — скорее так, словно зверя взбудоражило какое-то сроднение, случившееся между ними, пока Эшер был в состоянии фуги.

Сегодня утром, выйдя на берег, вытеревшись и одевшись, как раз когда он собирается отвернуться от реки и войти в бывший салун, чтобы продолжить работу над манифестом, Эшер снова — минут на десять — проваливается в один из этих странных приступов фуги. Очнувшись, он всё так же стоит на речном берегу, широко расставив ноги и подняв руки; пальцы его прочёсывают воздух, будто он собирает что-то в золотом солнечном свете. Койот на дальнем берегу беснуется — кружится на месте и кусает собственный хвост; уши прижаты к черепу, из пасти вырываются пронзительные, настойчивые звуки. Минуту он держится так, затем останавливается и, тяжело дыша, словно обессилев, некоторое время смотрит на Эшера через воду; потом, вздыбив шерсть на загривке, срывается на север вдоль травянистой кромки берега ярдов на десять — и исчезает в тенях среди сосен и прочих вечнозелёных деревьев.