Вскоре после семи утра в пятницу, седьмого августа, через несколько минут после вылета из Санта-Фе и на многих милях над Землёй Джоанна Чейз вдруг выпрямилась в кресле: один из покровов, скрывавших её воспоминания о Джимми Два Глаза, соскользнул.

Она вспомнила сумерки: лягушки радостно квакали в предвкушении наступающей ночи; она и мальчик сидели рядом на стульях на причале и смотрели, как багровый закат, отражаясь в озере, темнеет и становится лиловым. Она была взволнована, потому что завтра у неё был день рождения.

Давно забытый разговор вернулся к Джоанне с такой ясностью, будто она снова стояла на том причале, в том далёком времени, невидимая для самой себя — маленькой — и для Джимми, и слушала.

□ ✦ ✧ ✧ □

— Мне скоро восемь, Джимми. Круто, да?

Голос у него был грубый, хриплый; он произнёс:

— Похоже, ты взволнована.

— Конечно. Я уже наполовину взрослая!

— Почему шестнадцать — это взрослая?

— Потому что тогда я смогу водить.

— Вот это и есть взрослость — когда тебе разрешают водить?

— Это большая штука, да. Может, самая лучшая.

— Управлять машиной.

— А? Какой ещё машиной?

— Автомобилем.

— А, ну да, точно. Машина, пикап — всё равно.

— И что ты будешь делать, когда будешь управлять машиной?

— Поеду куда захочу.

— И куда ты захочешь поехать?

— Так далеко, как захочу.

— Я буду по тебе скучать, Джоджо. До тебя у меня никого не было. Ничего.

— Не будешь ты скучать. Мы будем везде ездить вместе.

— Почему тебе хочется уехать так далеко?

— А тебе разве не хочется?

— Я уже бывал далеко.

Она молчала, и он снова спросил, почему ей хочется уехать так далеко. Она сказала:

— Мы с тобой поедем туда, где все добрые и всё, что они говорят друг другу, — доброе, и никто не бывает злым.

— Тебе больно, когда они говорят про меня гадости.

Она снова замолчала. Потом:

— В основном они просто дураки. Они тебя не знают — как я.

Она вздохнула.

— Восемь лет — это долго.

— Не так уж и долго, — сказал он.

— Ну, тебе одиннадцать. Ты на три года ближе к шестнадцати.

— Я намного старше, Джоджо.

— Только не говори, что тебе двенадцать. Я знаю, что это не так.

— Мне больше четырёх тысяч лет.

— Ну вот, теперь ты глупости говоришь.

— Может быть.

— Ты просто ужас какой глупый гусь.

— Может, глупо думать, что мы будем ездить повсюду и далеко-далеко вместе.

— Не говори так. Мы же лучшие друзья навсегда.

На веранде дома, ярдах в пятидесяти выше по склону от озера, их позвала мама. Им не разрешалось быть на улице после темноты — вдвоём, всего лишь детям, — потому что могли выйти койоты. Мама не знала, что койоты Джоджо не страшны, когда рядом Джимми.

□ ✦ ✧ ✧ □

Самолёт внезапно тряхнула турбулентность, и Джоанна обмякла в кресле: бодрящий эффект воспоминания исчез, когда лайнер провалился на сотни футов. От других пассажиров послышались короткие вскрики и испуганные вздохи, но во время этого резкого падения и последующего волнообразного подъёма на заданную высоту Джоанна не испугалась.

Она смотрела в иллюминатор не с тревогой, что может встретиться с землёй в свободном падении — в ужасе и насилии, — а с ощущением вины, провала, чего-то мучительно близкого к чувству вины. Клятва вечной дружбы была дана, когда она была ребёнком и едва понимала святость клятв; и она не сдержала слово скорее из-за обстоятельств и смерти обоих родителей, чем потому, что сознательно решила от него отвернуться. И всё же от правды ей было не уйти: она забыла его полностью — словно он никогда и не существовал. Она не знала, какие страдания он вынес за последние двадцать четыре года и что она могла бы сделать, чтобы облегчить его боль, если бы только держала его в памяти и в сердце.

Она даже не знала, жив ли ещё Джимми Два Глаза.

Хотя Джоанна понимала, что, терзая себя, рискует превратить настоящее чувство в сентиментальность, она всё же задавалась вопросом: не является ли её одиночество следствием кармы — эхом куда более глубокого одиночества, на которое Джимми был обречён, когда она покинула ранчо «Шелест ив».

Но почему он никогда не говорил ни с кем, кроме неё, — и всегда тайком? Почему выбрал изоляцию и позволил всем остальным думать, будто он вообще не способен понимать язык?

Под крылом проступали пригороды города на высоте мили, впереди был Международный аэропорт Денвера, ещё один рейс — в Монтану, — и истина, которую ей, возможно, захочется не знать.