Один яркий луч низко пронзал пол, и вокруг лежала темнота. Возможно, где-то на насесте две птицы — невидимые — наблюдали за толстым пауком, который исследовал дорожку света.

В церкви, которая теперь стояла как святилище убийства, Офелия Пул нашла в доске один расшатанный гвоздь. Ногтями она вытянула его из дерева на четверть дюйма, но потом он заклинил.

У Tac Light, который оставил ей Оптайм, был ремешок на запястье из прочной ткани. Ей удалось снять ремешок и завязать его вокруг шляпки гвоздя — так у неё появился рычаг. Усевшись на пол, расставив ноги по обе стороны от работы, она раскачивала гвоздь туда-сюда, вытягивая его по миллиметру за раз.

Выдёрнутый из нижней лаги, он оказался длиной в два дюйма, потемневший от времени, но не ржавый. Жёсткий короткий кусочек стали. Оружие так себе, но хоть что-то. Дайся ей шанс, она могла бы ткнуть Оптайма в глаз.

Она встала и обвела неф лучом Tac Light. Две вороны сидели на алтарных перилах. Их глаза были как капли масла — такие же чёрные, как их перья. Они шевелили клювами, словно говорили с ней на частоте, которую человек не способен услышать.

Во второй скамье справа она вытянулась на левом боку и погасила свет. Скамья была жёсткой постелью — хотя не жёстче досок, на которых стояла. Запах разложения, просачивавшийся снизу, из подвала, был заметно менее отвратительным уже на высоте каких-нибудь двух футов над полом.

Она слушала, как балки и стропила едва ощутимо сжимаются — ночная прохлада вытягивала из них дневной жар; как тикают и поскрипывают половицы, когда тяжесть, как и десятилетиями прежде, испытывает их на прочность; как время от времени шуршат птицы, поправляясь на своём насесте.

Стиснув гвоздь в правой руке, она прошептала:

— Вот зачем я всё ещё жива, Октавия. Вот почему я не умерла вместе с тобой.

Она не думала, что сможет уснуть, но, конечно, уснула. Несколько раз она просыпалась и прислушивалась — не шаркают ли шаги, — но шагов не было.

Однажды она поняла, что вороны слетели с алтарных перил и устроились на спинке той самой скамьи, на которой она лежала, прямо над ней. Она не включила свет и не стала их прогонять. Она решила считать их ангелами-хранителями — хотя в них не было ничего святого.