В Санта-Фе, пока кастрюля на галлон, полная душистого овощного супа, остывала на сушилке рядом с раковиной, Джоанна Чейз задвинула противень с лазаньей в духовку. Маленький салат она уже сделала — тот охлаждался в холодильнике. Теперь она налила себе бокал каберне и прошлась по дому, снова дивясь тому, что бессознательно воссоздала и декор — само ощущение — дома в «Шелесте ив».

В её спальне, над кроватью, массивная деревянная полка, которую называли repisa, держала керамику пуэбло, а также резные bultos святого Антония Падуанского, святой Либрады и святого Рафаила. Железо-латунная кровать была застелена покрывалом музейного уровня — белым, с простой вышивкой цветочного мотива, — созданным в 1990-х годах знаменитой ткачихой Терезой Арчуэлетой-Сейгел.

За эти годы Джоанна встречалась с несколькими мужчинами, но делила эту постель лишь с двумя. Ни одни отношения не продержались. Сейчас слишком многие образованные мужчины лепили себя под то, как им казалось, как хотят видеть их современные женщины, будто всем женщинам нужно в точности одно и то же; и, лепя себя так, превращались в эмоциональных и интеллектуальных марионеток; хуже всего — они верили в собственную искренность. На деле они подстраивались под диктат сравнительно небольшой кучки публицистов и инфлюенсеров, которым нужно было не равноправие, а контроль. Джоанна находила таких мужчин скучными, слабыми и ненадёжными. Её отец был из тех, чьи слова и поступки соответствовали тому, что самые мизандрические престижные журналы велели мужчине думать и делать, — и мужчину такого сорта она не хотела. Она любила отца, но что-то в нём казалось заученным — даже рассчитанным, — так что ещё ребёнком она не была до конца уверена, настоящая ли его ласка или продуманная и отрепетированная.

С верхней полки в глубине гардеробной Джоанна достала пластиковый контейнер размером с четыре обувные коробки. Она отнесла его и недопитый бокал вина на кухню, поставила на стол, опустилась на стул и сняла с контейнера крышку на защёлках.

Фотографии были из тех времён, когда семейные снимки делали камерами, а не смартфонами. Коробка была на три четверти заполнена отпечатками. Джоанна думала, что когда-то их было больше, но, возможно, ошибалась. Она не заглядывала сюда годами. Снимки лежали россыпью, без всякого порядка, и она начала раскладывать их по темам и — насколько могла определить — по датам.

Среди снимков было несколько её деда, которого она почти не помнила, — седого мужчины с усами моржом. Её отец и мать. Сама Джоанна. Разные работники ранчо. Множество лошадей. Тётя Кэт — с того единственного раза, когда она приезжала. Вот Эктор Альварес, управляющий ранчо, служивший при деде, когда «Шелест ив» был скотоводческим хозяйством, а затем — при Отце, когда акцент сместился на разведение квотерхорсов для скачек и породистых чистокровных верховых, достойных выставок. Эктор один и вместе с женой, Анналисой. Анналиса одна — и иногда с Джоанной или с матерью Джоанны. Фотографии Джоанны и её матери в купальниках — на берегу озера Сапфир, — или закутанных для катания на санях в день метели. Дни рождения и праздники у рождественской ёлки. Сотни снимков. Джоанна потратила полтора часа, чтобы изучить их, вспомнить мгновения, которые они запечатлели, и разложить их по стопкам — и в конце концов не нашла ни одной фотографии Джимми Два Глаза.