Литтон Ормонд умер в двенадцать лет. Его отец наконец-то умер — после того как убил стольких других.

В одиннадцать я спал сном почти мёртвого — сном депрессии — и по собственной воле из постели не вставал.

Муравьи делились на касты и выполняли свои задачи согласно положению, каждый день — как любой другой.

Каждый вид птиц строил гнёзда, не отличимые от гнёзд всех остальных птиц своего вида, ел то же, что ели все остальные птицы этого вида, и предсказуемо растил птенцов.

А теперь сестра Тереза настаивала, чтобы мы изучали рыб.

Одни кормились со дна, процветая на том, что росло на дне озера или пруда. Их устраивал этот пресный рацион, и, по сути, они не обладали способностью думать о какой-то иной пище.

Другие ловили насекомых, садившихся на поверхность воды, поднимаясь к ним и заставая врасплох. Никакого другого пропитания они не искали — да им и не требовалось. В природе никогда не бывает нехватки насекомых, которых выводят батальонами, чтобы они работали и умирали.

Особенно в океане рыбы собирались в косяки в поразительных количествах, совершая внезапные повороты в полном единстве — так же, как сотни воробьёв вдруг поворачивают в полёте разом.

— С меня хватит этих рыб, — сказал я сестре Терезе на третий день наших занятий. — Будь я рыбой, я бы умер от скуки.

— Нет, не умер бы. Рыбы никогда не скучают, — сказала она. — Ты знаешь почему?

— Рыбы глупые.

— Возможно, по сравнению с нами. Но не поэтому им никогда не скучно. Чтобы скучать, Куинн, ты должен уметь представить себя за каким-то другим занятием. А рыба не может вообразить, что она — не рыба, поэтому она просто занимается тем, чтобы быть лучшей рыбой, какой только может.

Я тяжело вздохнул.

— Хотел бы я плавать, как рыба. Хотел бы я часами оставаться под водой. Если бы мог, я бы уплыл глубоко-глубоко, туда, где ты меня не найдёшь, чтобы больше не учить меня про рыб.

— Да конечно мог бы плавать под водой часами. Это называется дайвинг с аквалангом. Или ты мог бы научиться пилотировать самолёт, присоединиться к птицам и взлететь туда, где я не смогу взять тебя за ухо и притащить сюда, в свой кабинет.

— Да уж, только детям не разрешают летать на самолётах.

— Ты не всегда будешь ребёнком, — сказала она, — а рыба всегда останется рыбой, птица — птицей, муравей — муравьём.

Даже оглядываясь назад, спустя столько лет, я не вполне понимаю, как сестре Терезе это удалось, но в тот день, тем разговором, она привела меня к одному из редких сатори в моей жизни.

В ту ночь мне снились муравьи, птицы и рыбы, а утром, когда я чистил зубы, я понял, как Корбетт Ормонд мог убить всю семью своей жены, а потом и собственного сына — и всё же мир мог оставаться правильным в своём устройстве.