Я не возвращался в Пептоу с тех пор, как меня, в первую неделю моей жизни, отправили в Финикс, потому что был слишком занят — сначала тем, что рос сиротой, а потом тем, что зарабатывал на жизнь в беспощадном мире региональных журналов. Однако за несколько месяцев до знакомства с Рэйнкингами я изучал Пептоу, ни разу туда не съездив: собрал досье, чтобы однажды обосновать поездку на пару дней за счёт журнала Arizona! Я надеялся написать историю о том, как меня бросили на третий день жизни, и, возможно, узнать хоть что-нибудь — пусть самую малость — о своём происхождении.

Из Тусона путь в Пептоу лежал по I-10 на восток, затем по двухполосному федеральному шоссе, затем по ещё одному двухполосному шоссе — через равнины сагуаро, через высохшие и растрескавшиеся в это время года солончаки, между горами, суровыми, как грубо выкованное железо; через земли, где проливалась кровь в племенных войнах, о которых история почти не потрудилась упомянуть; где по меньшей мере тысячу лет держали рабов и они страдали, а их мрачное испытание и сама их жизнь теперь давно забыты или, по крайней мере, оставлены без комментариев — в интересах того, чтобы говорить о более недавних безобразиях. Единственный путь в Пептоу пролегал через человеческую историю во всём её стремлении и интриганстве, милосердии и подлости, благородстве и неблагородстве, отчаянии и надежде.

Городок и не был городом — официально. Это одно из тех странных поселений, что образуются, как ржавчина на железе: не столько по чьему-то замыслу, сколько по какому-то природному процессу, на изучение которого правительство пока ещё не выделило гранты. Те, кто делал такие места своим домом, чаще всего считали многолюдные города противоестественными, а любое большое государство — орyэлловским; но при этом их так же отталкивала теснота маленьких городков и чинушная натура сельских советов. Жители Пептоу и ему подобных хотели иметь соседей — но на почтительном расстоянии, а это означало дешёвую землю. Они хотели ощущения общины, но главным образом хотели жить так, чтобы их как можно меньше доставали, — вне лёгкой досягаемости полиции мысли и узаконенных мошенников всех мастей.

Чтобы упростить себе жизнь, им нужен был универсальный магазин — единственная точка, где можно купить всё: от бензина до продуктов и простейшего инструмента. В Пептоу таким местом была «Станция Чинга» — одноэтажное строение буквой П на перекрёстке двухполосного федерального шоссе и неасфальтированной гравийной дороги; с маленькими окнами и толстыми стенами из шлакоблока, чтобы держать летнюю жару снаружи; без озеленения, если не считать кактусов; с ветряком, качающим воду. «Станция Чинга» обслуживала не только Пептоу, но и другие похожие поселения поблизости.

Мы прибыли в 11:05 и некоторое время ездили наугад, пока Спарки ждал, что мы с Бриджет применим психический магнетизм и отыщем одного из трёх мужчин, которые давным-давно спасли меня: не дали покусать гремучим змеям, не позволили раздавить огромному грузовику и не дали койоту меня сожрать. Это были Хаким Каспар, Бейли Белшаззер и Цезарь Мелхизадек. Однако этот дар не был нашей игрушкой — не включался по желанию. Возможно, загадочный благодетель, избравший нас для службы этому делу, считал, что элемент ненадёжности необходим: чтобы умерять любую склонность упиваться силой и становиться столь же высокомерными, как фашистские супергерои, которыми давно населены голливудские блокбастеры. К 11:15, когда мы не почувствовали никакого внутреннего толчка — кроме разве что медленно нарастающей нужды в общественном туалете, — мы вернулись к «Станции Чинга», мимо которой уже трижды проезжали в тщетных поисках.

— Время от времени, — призналась Бриджет, — мне кажется, что и моя способность видеть сквозь маскарады Крикунов тоже не на сто процентов надёжна. Меня тревожит чувство, что некоторые из них защищены лучше, замаскированы лучше — и я их не замечаю.

— Полезно знать, — сказал я. — Меня беспокоило, что я и вполовину не так параноидален, как должен быть, но ты только что решила эту проблему.

Среди множества товаров и услуг, обещанных на роскошной вывеске на крыше «Станции Чинга», значилось и одно особо обнадёживающее: ЧИСТЫЕ ТУАЛЕТЫ.

У входа стояла только одна машина, кроме нашей: выцветший синий пикап с винтовкой на стойке и наклейкой на бампере: Я СТРЕЛЯЮ ПО ТЕМ, КТО ВИСИТ НА ХВОСТЕ. Станция работала восемнадцать часов в сутки, а здешний образ жизни в этой жаркой местности был нетороплив; такого понятия, как «час пик» с очередями куда бы то ни было, не существовало.

Пока Спарки разминал ноги, а Бриджет налила в миску бутилированной воды для Уинстона, я зашёл внутрь — попросить ключи от туалетов и выяснить, как добыть бензин из этих древних колонок.

Мужчина пятидесяти семи лет, ростом метр семьдесят пять, с каштановыми волосами и карими глазами, родившийся на Рождество, пополнял поредевшую стойку шоколадных батончиков возле первой из двух касс. Лицо у него было из тех дружелюбных, где одновременно — и острое чувство юмора, и ирония; лицо, которое стало бы сокровищем для любого стендап-комика, если бы тому такое досталось. Я узнал его по фотографии в официальных файлах штата — списках торговцев, получивших лицензии на продажу алкоголя, — которые я перелопатил в ходе своих, упомянутых выше, изысканий.

— Джон Кеннеди Чинг, — сказал я. Хотя я вовсе не собирался произносить его имя вслух, увидеть его живьём — после того, как я узнал о нём и его семье, — для меня, по крайней мере, было чем-то вроде встречи со знаменитостью.

Держа в каждой руке по батончику PayDay, он улыбнулся.

— Случалось, что я отзывался на это имя. А вы?

— Я? О, я никто. Барт. Барт Симпсон.

Он приподнял одну бровь.

— Ваше имя, должно быть, даже труднее носить, чем моё — Джон Кеннеди.

Не знаю, почему я выбрал именно это имя и почему удивился, что он смотрел по телевизору «Симпсонов». Я ещё не достиг того уровня лжи, который необходим для моей новой шпионской жизни.

Теперь мне пришлось объяснять, как это я — незнакомец — знаю его имя и узнал его с первого взгляда.

— Мы с друзьями присматриваем недвижимость в Уинкелвилле.

Он кивнул.

— Очень конкурентный рынок. Все в мире хотят жить в Уинкелвилле.

— В общем, — сказал я, загоняя себя ещё глубже, — раз уж у них там нет ничего похожего на это место, ну… такого универсального магазина… я и задумался, где они, понимаете, закупаются. Все так хорошо отзывались о «Станции Чинга», о Джоне Кеннеди Чинге и вообще обо всей семье Чингов — от ваших дедушки с бабушкой до ваших детей.

Он ответил ровным, бесстрастным голосом и с тем же бесстрастным выражением:

— В Уинкелвилле умеют льстить.

Трудность всей этой беседы была в том, что благодаря моим исследованиям я знал историю его семьи и восхищался тем, чего они добились. Его дедушка с бабушкой и двое сыновей — одному пять, другому семь (этот семилетний был отцом Джона) — бежали из Китая в 1948 году, когда коммунисты открыли лагеря перевоспитания и начались массовые убийства. Они добрались до Тайваня, который тогда называли Формозой, и вскоре эмигрировали в Соединённые Штаты. Некоторое время они жили в Сан-Франциско, среди процветающей китайско-американской общины. Но, сбежав из большого города, осаждённого жестокой идеологией, они больше не чувствовали себя в безопасности в мегаполисе — даже в Америке. Я не знал и не мог даже представить, как дедушка с бабушкой Джона нашли Пептоу и как сумели вообразить, что здесь можно построить «Станцию Чинга» и превратить её в торговый центр всего округа. Семь десятилетий — четыре поколения Чингов — обслуживали людей из Пептоу, Уинкелвилла (население 802), Саннислопа (население 746), Салфер-Флэтса (население 635) и нескольких ещё меньших, выжженных солнцем поселений. Трудолюбивые Чинги занимали пять домов в окрестностях перекрёстка, где стояло их предприятие, и над каждым из этих домов на флагштоке развевался звёздно-полосатый флаг.

Решив, что лучше придерживаться исключительно делового разговора, я сказал:

— Ваши колонки старше меня. Как они работают? В смысле, как платить и всё такое? Я хочу заплатить наличными.

— Это тайна, — сказал он, — но мы можем разгадать её вместе. Я включу колонку номер один отсюда, из-за прилавка. А вы выйдете и покрутите рукоятку, пока счётчик не покажет одни нули. Потом заправляйтесь, сколько нужно, и возвращайтесь сюда — заплатить мне столько, сколько покажет счётчик.

— Просто в Финиксе вы вставляете кредитку или дебетовую прямо в колонку.

— Финикс, — сказал он, — место великих чудес.

— А разве не бывает так, что кто-то заправится и уедет, даже не зайдя сюда расплатиться?

— Один такой нарушитель сделал именно так в 1996 году, — сказал Джон Кеннеди Чинг, — но мы выследили его до Кливленда, штат Огайо, и спалили его дом дотла.

Я рассмеялся и кивнул.

— Ладно-ладно, вы меня разыгрываете.

Он шагнул за прилавок, чтобы активировать колонку номер один.

— Вы первым меня разыграли, Барт Симпсон. Но если у вас не отличная страховка жилья, то лучше вам вернуться и заплатить.

— Я понимаю, звучит невероятно, но меня действительно зовут Барт Симпсон. Мой крест. И… можно ключи от мужского и женского туалета?

— Вы не похожи на юношу, который сомневается в своём гендере, — сказал Чинг, передавая мне ключи. — Надеюсь, я познакомлюсь с дамой, которая путешествует с вами. Она, должно быть, очень интересная.

К этому моменту я уже должен был догадаться, что день будет «с Чингом» — с большими выкрутасами, чем у плетёных гирлянд из сушёного красного перца, которыми торговали в его магазине.

Снаружи, где Уинстон напился воды и деловито писал на сухую траву за парковкой, я отдал один ключ Бриджет и один — Спарки.

— Так. Я сказал мистеру Чингу, что меня зовут Барт Симпсон, так что осторожнее: не называйте меня Куинном, ладно?

— Барт Симпсон? — сказал Спарки, глядя на меня с мучительным недоверием.

— Это первое, что пришло мне в голову.

— Тут правда есть какой-то мистер Чинг? — спросила Бриджет. — Я думала, это, наверное, индейское слово и означает «край света».

— Мистер Чинг считает, что ты должна быть очень интересной.

— С чего бы он так решил?

— Я произвёл на него сильное впечатление.

Спарки фыркнул, забрал у меня ключи от Explorer и направился к мужскому туалету.

— И ещё, — сказал я. Они обернулись. — Он думает, что мы были в Уинкелвилле и смотрели недвижимость для покупки.

— Тут правда есть Уинкелвилл? — спросила Бриджет.

— Примерно в четырёх милях отсюда: в двух милях к востоку от Салфер-Флэтса и в трёх милях к югу от «Гнезда Стервятника».

— Если им когда-нибудь вздумается построить аризонский Диснейленд, — сказала она, — то не в этой части штата.

Приказав Уинстону сидеть и ждать, я подъехал на Explorer к колонке номер один. Скрутил со счётчика цифры после предыдущей продажи, залил полный бак и снова припарковался у магазина.

В мужском туалете Спарки уже закончил свои дела и изучал в зеркале своё лицо.

— Красавчик, а? — сказал я.

— Как это я умудрился так состариться?

— Ты не умер.

— Я над этим работаю, — сказал он и вышел наружу.

Мне тут же стало стыдно за легкомыслие: я вспомнил предсказание Бриджет — что не все из нас переживут то, что может ждать впереди.

Через несколько минут, освежившись, я увидел, что трое моих спутников ждут меня в тени зелёного навеса с волнистым краем у входа в магазин. Над асфальтом шоссе извивались змеи жара.

— Мы умираем с голоду, — сказал Спарки. — А на вывеске на крыше написано «свежие сэндвичи».

— И ещё там написано, что воспитанные собаки приветствуются, — сказала Бриджет. — Думаю, у них и для собак что-нибудь есть. Нам нужен поводок.

В этот момент из магазина вышел колоритный тип — с покупками в каждой руке: коробка дробовых патронов и бутылка бурбона. Из-под ковбойской шляпы во все стороны торчали дикие спутанные белые космы, а длина бороды намекала, что он мог бы когда-то состоять в той старой рок-группе ZZ Top. Он выглядел так, будто сыграл роль в каждом вестерне, когда-либо снятом. Проходя мимо, он глянул на меня и сказал:

— Передай Гомеру и Мардж, что они славно тебя воспитали.

И направился к выцветшему синему пикапу с наклейкой Я СТРЕЛЯЮ ПО ТЕМ, КТО ВИСИТ НА ХВОСТЕ.

Внутри мистер Чинг уже закончил пополнять стойку с батончиками и теперь возился с маленькими пакетиками солёных снеков. Я представил Бриджет как Ванессу, а Спарки — как её дядю Вернона, и, надо сказать, прозвучал довольно уверенно. Долгую секунду мистер Чинг смотрел на неё с изумлением, потом на две секунды перевёл взгляд на меня, потом снова на неё и сказал:

— Только в Америке. Простите, что говорю это, Ванесса, но вы совсем не похожи на Уинкелвилл.

— Может быть, — сказала она, — но «Гнездо Стервятника» мне нравится гораздо меньше.

«Станция Чинга» заботилась о собачниках не меньше, чем о ворчливых, обветренных жизнью стариках, которым нужны патроны и выпивка. Мы выбрали Уинстону красивый красный ошейник и поводок, банку теннисных мячиков и белую пищалку-ягнёнка, а ещё пакет жевательных палочек для чистки зубов и коробку гурманского корма для собак.

За небольшой стойкой деликатесов работала симпатичная девчонка-подросток. Она сказала, что её зовут Тейлор Чинг; что сэндвичи делают свежими каждое утро и держат в холодильнике; что каждый день к двум часам они распродаются; и что, по её мнению, моя сестра Лиза заслуживает от меня лучшего обращения.

Если бы я просто назвался именем из «Гриффинов», никто бы ничего не понял — и Чинги не получили бы столько удовольствия за мой счёт.

Спарки расплатился деньгами наркобанды, а мистер Чинг сказал, что надеется увидеть нас снова — когда мы переедем в Уинкелвилл и начнём новую жизнь у реки Литл-Снейк.

Мы уселись в Explorer, включили кондиционер на полную и принялись за наши саб-сэндвичи: у Бриджет и у меня — с итальянской мясной нарезкой, у Спарки — с курицей. Запивали холодными бутылками ароматизированной воды.

Пока ели, мы придумывали способы найти одного из трёх мужчин, которые когда-то меня спасли. Мы могли проехать тридцать миль до индейского казино, где Цезарь Мелхизадек работал старшим по блэкджеку, и посмотреть, не остался ли он там. Мы могли заехать на ветропарк, где Бейли Белшаззер ремонтировал дорогое оборудование, которое регулярно и жестоко страдало от тысяч птиц, безрассудно бросавшихся в огромные рубящие лопасти. Мы могли отправиться в окружной офис энергокомпании и выяснить, живёт ли Хаким Каспар всё той же жизнью — словно прямо из песни Глена Кэмпбелла про линейного электромонтёра.

— Или, — сказала Бриджет, — мы можем сэкономить кучу времени и просто спросить мистера Чинга об одном из них. В конце концов, он должен знать всех — от Салфер-Флэтса до «Гнезда Стервятника», до Тарантулбурга.

— Нет никакого городка по имени Тарантулбург.

— Мне трудно в это поверить. Так вот: нам нельзя, чтобы пошёл слух, будто мы тут что-то вынюхиваем, — и вдруг ISA на нас выйдет. Мы не можем расспрашивать Чинга обо всех троих, потому что он наверняка помнит, как нашли младенца на шоссе, и он похож на человека, который может читать строчку на бейсбольном мяче с закрытыми глазами.

С заднего сиденья Спарки сказал:

— Наша история может быть такой: я старый друг Хакима, много лет назад потерял его из виду и надеюсь связаться с ним, раз уж мы здесь, — может, он что-нибудь посоветует насчёт Уинкелвилла.

— Звучит одновременно нелепо и вполне рабоче, — сказал я. — Давай, попробуй.

— Плохая идея, — возразил Спарки. — Чинг — человек интуитивный. Он всё время бросал на меня подозрительные взгляды, будто знает, что я за фрукт.

— То есть подозревает, что ты был кем-то одним, потом кем-то другим, потом ещё кем-то — и об этом ты не любишь говорить.

— Именно.

— Потрясающе, — сказал я. — Как будто у него нос чувствительнее, чем у Уинстона.

— У дедушки и своя интуиция невероятная. Я бы ему здесь доверилась, Куинн. Барт.

— В любом случае, сынок, — сказал Спарки, — только у тебя есть хоть какие-то отношения с Чингом.

— Отношения? Мы что, встречаемся? Господи помилуй.

— Но ты ему нравишься, — настаивал Спарки. — Ты его забавляешь. Иди туда, позабавь его и выведай адрес Хакима Каспара.

Когда я снова вошёл внутрь, Джон Кеннеди Чинг перекладывал с тележки на витрину у входной двери большие мешки соли для умягчителей воды.

— Мы хотели сказать вам, что те сэндвичи были абсолютно восхитительны.

Он наклонил голову набок, как птица, увидевшая что-то любопытное.

— Вы выглядите удивлённым. Я думал, учитывая, как хорошо люди из Уинкелвилла отзывались о «Станции Чинга», они особенно хвалили наши сэндвичи.

Я был ему не соперник, поэтому перестал пытаться быть остроумным.

— Дело в том, что мой будущий тесть, Вернон, потерял связь со старым другом, который живёт где-то в этих местах. Он надеется найти его, пока мы здесь, — продолжить с того места, где они остановились, рассказать друг другу пару историй про старые времена. Мы подумали, что вы, возможно, знаете, кто это и где он теперь живёт.

— Кто этот старый друг?

— Хаким Каспар.

— Да, — сказал Чинг. — Он линейный электромонтёр округа.

— Он самый!

— Он ездит по главной дороге.

— Вернон будет так счастлив.

— Как и почти каждый день, — сказал Чинг, — он сейчас ищет на солнцепёке очередную перегрузку.

— А адрес у него есть? То есть… вы можете сказать, где он живёт?

— Его дом — на старой тропе Апачей. Дорога грунтовая, никаких указателей. Я вам нарисую маленькую карту. Днём, в это время, вы доедете за десять минут. А вот ночью, в мае, когда весенние насекомые на пике — шлёпаются о лобовое, а летучие мыши роятся, — понадобится минут двадцать, а то и больше. Езжайте, пока светло.

Он зашёл за кассу и вынул из ящика маленький блокнот. На лицевой стороне листа он записал направления, а на обороте нарисовал карту.

Когда он протянул мне бумагу, я сказал:

— Роятся летучие мыши?

— С середины мая до середины июня, когда летающих насекомых больше всего, летучие мыши прилетают кормиться прямо в полёте. Тысячи летучих мышей — облака крыльев, которые скрывают луну.

— Вау. Должно быть, зрелище.

— Да, — сказал Чинг, — но такое зрелище здравомыслящий человек видеть не захочет.

— Мы сейчас же туда рванём. Надеюсь, он не на работе.

— Ну, линейный пока ещё на линии. Он начинает до рассвета, — сказал Чинг, — но этот участок внизу, на юге, он заканчивает примерно сейчас. Скорее всего, вы застанете его как раз в тот момент, когда он будет возвращаться домой.