– Не волнуйтесь так, – чуть смягчившись, сказала диспетчер. – Никуда не уходите, к вам уже выехали.

Сегодня явно не мой день. В квартире, или, как теперь будут говорить, «на месте преступления», было очень тихо. Плазменный, совершенно невероятных размеров телевизор, шикарный музыкальный центр – всё выключено, даже вода на кухне не капает, ну прямо «мёртвая тишина».

«Ку-ку!» – радостно заорал в кармане мой телефон. Если бы я в данный момент увидела воочию Ганнибала Лектера, держащего в руках разделочный нож или, для получения особо острых ощущений, а то мне их что-то стало не хватать (особенно сегодня!), сунула пальцы в электрическую розетку, меня тряхнуло бы с меньшей силой. Состояние такое, как будто я вылезла из душа, и сразу захотелось сменить всю одежду, вплоть до нижнего белья. Путаясь в карманах, кое-как вытаскиваю это чудо «вражеской» техники, которое продолжает надрывно, как будто наслаждаясь своим звучанием, куковать.

– Алло! – произношу совершенно незнакомым, чужим голосом.

– Здравствуйте! Будьте добры, пригласите Владиславу Владиславовну! – произнёс мужской голос, который в данной ситуации звучал более нежно, чем мой. Явственно, почти кожей ощущаю замешательство звонившего: интересно, а как можно охарактеризовать моё состояние? Могу только констатировать факт, что трясти меня стало ещё сильнее, вплоть до достаточно ощутимого постукивания зубов.

– Да, я слушаю.

– Меня зовут Георгий Владимирович.

– Очень приятно, – я тут же встряла в разговор, – но ваше имя мне ни о чём не говорит.

– Разрешите, я продолжу?! – в голосе зазвучало явное неудовольствие моим вмешательством. – Мы сегодня с вами столкнулись в автобусе. Надеюсь, теперь вы меня вспомнили?

– Мы с вами не сталкивались, а меня на вас уронили, а так как это происходит крайне редко, то я вас ещё помню.

В это время из коридора раздался слабый шорох. Моё сердце с огромной силой ухнуло о грудную клетку и остановилось. Не выпуская телефон из одной руки, а сумку из другой, я, вжавшись спиной в стенку, стала медленно продвигаться в сторону коридора.

– Алло, что у вас там происходит?! – раздался в трубке встревоженно-раздражённый голос. – Я уже минуты три обращаюсь к вам, а вы что-то бормочете себе под нос: то ли «помогите», то ли «пощадите»!

– Подождите, – автоматически поправляю я его, одновременно с этим подползая к двери, и, набрав в грудь побольше воздуха, резко высовываю голову в коридор. Пусто. Из зеркальной стены на меня с удивлением смотрит взлохмаченное, с волосами, стоящими дыбом от страха, чучело, отдалённо похожее на меня.

– Алло! Алло! – надрывалась трубка.

– Не кричите! Я вас очень хорошо слышу, – сказала я, возвращаясь в комнату и даже вроде немного успокоившись. – И ничего такого особенного у меня не происходит. Просто я нашла труп и сейчас жду приезда милиции.

Трубка сначала странно рыкнула и после секундной паузы (видно, дыхание переводил) выдала:

– Что вы нашли?!

– Я нашла «лицо кавказской национальности» с пулевой дыркой во лбу!

– Простите, как? Только лицо?!

– Ну, конечно, не только лицо, к нему приложено и всё необходимое, но теперь это необходимое ему вряд ли когда-либо понадобится.

Трубка рыкнула с новой силой.

– И часто это с вами происходит?

– Да, – язвительно ответила я, – очень часто. Это только сегодня день не задался, уже шестнадцать ноль-ноль, а я только один нашла. Но до вечера ещё далеко, так что, думаю, самое интересное ещё впереди.

– Вы очень интересная женщина и хорошо держитесь.

– Спасибо. Если это комплимент, то, пожалуйста, не старайтесь, я в курсе своих как достоинств, так и недостатков.

– У вас есть недостатки?

Однако же, оказывается, мы способны на сарказм.

– Недостатки есть даже у шоколадного зайца: он пустой внутри.

– Владислава Владиславовна, скажите, есть вопросы, на которые вы не можете ответить?

– Да. Даже два. Первый – чему равняется квадратура круга, и второй: почему вы не сказали, что у меня была размазана помада?

Он странно хохотнул.

– Я хочу с вами встретиться.

– Извините, как я понимаю, вы привыкли, что ваши желания должны исполняться. Я хочу вам сказать, что это достаточно порочная привычка. Тем более, если вы под встречей подразумеваете свидание, я могу это расценить только как прихоть – черепаховый суп надоел, на отечественные щи потянуло. Если же вы хотите вернуть мне двадцать рублей, не утруждайтесь. Я не столь материально зависима. – В моём голосе звучала гордость, так как во внутреннем кармане ветровки лежали отпускные.

– Ну что же, – голос зазвучал знакомой холодностью, – мне осталось лишь извиниться за возможно причинённое беспокойство. У вас теперь есть мой номер телефона, и я думаю, что вы всё-таки захотите им воспользоваться.

– Ну, это вряд ли. Конец связи, – сказала я и нажала на отбой. Потом несколько секунд смотрела на высветившийся номер и нажала на сброс и удаление из памяти. Нет номера – нет искушения позвонить. Зачем эти иллюзии, всё известно, как и что будет. Вначале театр, затем недорогой ресторан (нельзя недооценивать его интеллект, откуда у меня могут быть наряды для дорогих), потом подарки и ужин при свечах с определённого характера десертом в виде интима. Обязательно какое-нибудь путешествие к морю. А затем, когда ему надоест экзотическая старая «обезьяна» не из его роскошного мира, у него появятся неотложные дела. Сначала прекратятся встречи (у него же столько работы!), а затем телефонные звонки станут реже и реже и, в конце концов, тоже прекратятся. А я начну восстанавливать с таким трудом созданный и разрушенный только по его прихоти мой мир, срываясь на работе и, что самое страшное, на своём родном ребёнке. Буду плакать в автобусе днём, уткнувшись носом в стекло, и дома по ночам в подушку от какой-то противной жалости к себе и от обиды на весь мир. Ну и, спрашивается, «на фига козе баян»? Звучит, конечно, не интеллигентно, но из песни слов не выкинешь, что есть, то есть. И всё же, всё же, всё же…

Грохот тяжёлой обуви в коридоре и одновременно оглушающий приказ: «Не двигаться! Руки за голову! Лицом к стене!» (хорошо хоть не на пол, вот была бы картина маслом – я в кровавой луже рядом с трупом в «весёленьком» халате). Всё происходящее просто впечатало меня в стену, руки я подняла, но до затылка не дотянула. Сумка, которую я продолжала судорожно сжимать в руке, довольно чувствительно треснула меня по физиономии и, раскрывшись, вывалила всё своё содержимое, которое тут же рассыпалось, разлетелось и раскатилось по всей комнате.

Содержимого было немало: папка с больничными листами, рецептами и направлениями; несколько плохо склеенных историй болезни; фонендоскоп и тонометр. Косметика россыпью, если можно так назвать сломанную пудреницу и пустой тюбик из-под помады, который я постоянно забываю выбросить, полупустое портмоне; какие-то мои личные бумажки, записные книжки; куча пустых старых полиэтиленовых мешков. Венцом этой лавины был огромный пакет с пирогами.

Развернуться лицом к стене, естественно, я не успела, да и не могла.

В комнату сразу ввалилось пять или шесть мужчин среднего возраста и внешности, которые моментально рассредоточились по всей комнате. Один из них подошёл ко мне почти вплотную и тяжёлым взглядом упёрся где-то в области моей переносицы. Он смотрел так пристально и долго, что мне сразу захотелось признаться во всех грехах. Наверное, надо начинать с далёкого детства, когда я в песочнице у кого-то отобрала понравившуюся формочку (кажется, это называется какое-то там нападение с целью завладения чужим имуществом), а закончить днём сегодняшним, когда я выдала больничный лист (использование служебного положения, хотя я действовала «не корысти ради») с диагнозом «гастрит», которого в действительности не было.

Молчание продолжалось. Он, наверное, думает, что я сейчас признаюсь не только в этом убийстве, но и в ряде других вплоть до Джона Кеннеди. Не дождётся: когда убили Кеннеди, мне было всего шесть лет.

– Я капитан милиции Мильченко. Кто вы? И что вы здесь делаете? И опустите руки.

– Это я вызвала вас, – произнесла я вновь севшим голосом. Немного откашлявшись, я представилась и рассказала, как всё было, начиная с момента, как первый раз увидела приоткрытую дверь (чёрт меня дёрнул за язык).

Фотограф, безумствующий в пляске святого Витта вокруг трупа, снимая его из всех возможных и невозможных позиций, вдруг обернулся ко мне и спросил:

– А почему вы тогда сразу не зашли в квартиру?

– Интересный вопрос, ответьте нам, пожалуйста, – тут же подключился капитан Мильченко, и его круглое, с рыжими веснушками лицо осветилось радостью и робкой надеждой – может, хоть теперь признаюсь.

– Я подумала, что хозяева могли пойти выносить мусор на улицу. В этом доме нет мусоропровода. Когда же через час я увидела, что дверь по-прежнему открыта, мне это, конечно, показалось странным. Ну и тогда я зашла…

Мильченко откровенно загрустил.

– Да, если бы вы зашли сразу, то могли бы вспугнуть или хотя бы увидеть убийцу.

– А вас, капитан, не смущает мысль, что убийца тоже мог меня увидеть, и у вашего фотографа сейчас работы было бы в два раза больше, а мой сын уже два часа был бы сиротой? – выпалила я.

И тут, наконец, мне стало плохо. Нестерпимая боль тугим узлом завязала желудок, просто сломав меня пополам, к горлу подступила тошнота, перед глазами поплыли красные круги, ноги как-то сами собой подломились в коленях, и я стала медленно оседать на пол.

Мощные руки подхватили меня под мышки, и я была восстановлена в вертикальном положении, после чего достаточно бережно (примерно, как мешок с картошкой) усажена на кем-то подставленный стул.

– Если это возможно, дайте, пожалуйста, чашку горячего и сладкого чаю, мне сразу станет лучше, – попросила я. Кто-то тут же вышел на кухню.

Я, всё ещё прижимая руки к области желудка, боль постепенно начала уходить, откинулась на спинку стула и подняла глаза. Кажется, у меня начались галлюцинации. В дверном проёме стояла, одетая во всё розовое, почти двухметровая, головоногая (то есть ноги росли прямо из зубов), самая что ни на есть живая кукла Барби.

Разрисованное кукольное лицо обрамляли эффектно взбитые белокурые локоны, а огромных размеров шарообразная грудь, казалось, заняла треть комнаты.

Правоохранительные органы, озабоченные тем, чтобы я не отдала Богу душу, в этот момент были увлечены только мной.

Капитан Мильченко первым обратил внимание на моё изменившееся выражение лица и проследил взглядом до объекта, таким чудесным образом меня реанимировавшего. За ним развернулась и вся команда.

Я была забыта мгновенно и окончательно.

Если бы на них посмотрела Медуза Горгона, они бы каменели более медленно, чем глядя на эту «розовую нимфу».

«Дылда» в розовом костюме, таких же туфельках, размера эдак сорокового – сорок первого, вытянула руку вперёд и указала холёным пальчиком с необыкновенным маникюром (ногти, естественно, тоже были розовыми) на труп.

В тот же момент её глаза, и так невероятно больших размеров, вылезли из орбит (так выглядит рак, когда его живым опускают в кипяток), и вдруг она стала складываться, буквально как карточный домик.

Что тут началось!

Оперативники ринулись к ней с энтузиазмом стада слонов, увидевших водоём во время длительной засухи. Труп, оказавшийся на их пути, едва не был затоптан, зато следы, если, конечно, таковые имелись, были уничтожены этой лавиной тестостерона (мужского полового гормона).

Тело «Барби» нежно легло практически одновременно на руки всех особей мужского пола, находящихся в комнате (благо её длина это позволяла). Складывалось впечатление, что это был не столько акт милосердия, сколь удовлетворение желания подержаться за формы «эфирного» создания гренадёрского роста, упакованные в одежду для пупсов, где не хватало только рюшиков и кружавчиков.

В это время в комнату вошёл молодой человек с чашкой чая в руках, с которой он и замер, не дойдя до меня где-то чуть более метра. Его лицо выражало крайнюю степень изумления. Ещё бы! Вся бригада столпилась возле белого кожаного дивана, куда была помещена сия дива, и видны были лишь её стопы в умопомрачительных туфлях, в данной ситуации напоминающих скорее розовые ласты.

Чашка с моим чаем в руках оперативника заметно дрогнула, и я сразу поняла, что сейчас могу остаться без живительного напитка, и так как «спасение утопающих – дело рук самих утопающих», пришлось взять инициативу в свои руки. Довольно бодрой рысцой я потрусила к каменеющему на глазах оперативнику и бережно взяла из его рук чашку. Кстати, он этого не заметил.

Из-за «мужественных» спин раздался томный голос: «Что здесь произошло? Что с Гиви?» Голос звучал так, как будто его обладательнице предстояла сейчас мучительная смерть, и она, зная это, прощала всех присутствующих и заодно весь мир, ведь он так несправедлив к таким вот тонким натурам. Меня опять затошнило; хорошо, что удалось добыть чай, а иначе сейчас бы чашка валялась на ковре, и её содержимое заливало бы огромное кровавое пятно, вместо того, чтобы успокоить мой бунтующий желудок.

Мужчины постепенно стали приходить в себя, хотя, несмотря на заметные усилия, которые они явно прилагали, их глаза постоянно возвращались к «Барби», особенно к её наиболее «выдающимся» местам. Со стороны это выглядело, мягко говоря, весьма забавно. Но у меня не было времени на это веселье, кстати, весьма сомнительного характера. Дома меня ждёт Глаша с моим сокровищем и ещё должна прийти крёстная, там тоже какие-то проблемы.

– Товарищ капитан (на господина он явно не тянул), я могу идти?

– Да, – последовал ответ, – только оставьте свои координаты и пока никуда не уезжайте из города, вдруг вы нам ещё понадобитесь.

Произносил он это, повернувшись ко мне вполоборота, чтобы не упустить момента лишний раз посмотреть на диван, где в «царственной» позе, в представлении самой «Барби», возлежала ещё живая (и это должно было обязательно вызывать удивление и восхищение окружающих) «жертва» трагических обстоятельств. И ведь вызывала и то, и другое (у всех, кроме, естественно, меня). В действительности она скорее была похожа на достаточно бесформенную, в такой позе, розовую глыбу засыхающего крема.