Дорогой Михаил Михайлович.

Мы вернулись в Нью-Йорк и застали здесь Цейтлиных, – они только сегодня уехали в Лонг Бич[317]. Здоровье Михаила Осиповича, к несчастью, нехорошо, – по крайней мере, такое мое впечатление. Боюсь, что он болен серьезнее, чем думает. Разумеется, не пишите ему об этом моем впечатлении.

Сегодня Марья Самойловна доставила мне Ваше остроумное письмо (от 21-го) и Вашу статью. Статья отличная, именно то, что нужно журналу. Я только заменил слова о предстоящем освобождении Парижа другими, говорящими о совершившемся факте[318]. Сделал это утром, а дневное радио сообщило, что Париж еще не освобожден! Надеюсь, что все-таки эта поправка будет оправдана событиями. Быть может, лучше было бы не говорить о возможности революционного переворота в России? Еще друзья наши истолкуют это по-своему или объявят, что мы призываем к революции во время войны. Но этого мы не изменили, несмотря на Ваше полномочие[319]. Я тотчас послал Вашу рукопись спешиал деливери в типографию. Пошлю Вам корректуру, как только получу. Вчера послал Вам в два приема всю верстку беллетристики, так как Вы хотите видеть верстку всего. Пожалуйста, пошлите (спешиал деливери) ее в типографию. То же относится к верстке всего остального, пошлю Вам ее тоже, как только получу. Вероятно, Вас спешиал деливери не будят, как меня: ведь Вы встаете рано. Пока я больше ни одной страницы верстки не имею.

Вот всё, кажется. На всякий случай сообщаю адрес Цетлиных до Лэбор Дэй[320]: <пропуск в тексте>. Типографию я просил Михаила Осиповича там ничем не тревожить. Он очень слаб, ему в Нью-Йорке за неделю сделали два переливания крови. Врач сказал, что горный воздух повредил ему!

Мы оба шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.

Машинопись. Копия. BAR. Aldanov. Carbons 1.