Дорогой Михаил Михайлович,

Сердечно благодарю за Вашу интереснейшую статью в «Новом журнале», за письмо, за готовность исполнить обе мои просьбы. Сегодня я получил письмо от Василия Алексеевича, он совершенно серьезно меня спрашивает, не задет ли я тем, что Вы объединили в статье его книгу с моей!!! Разумеется, при всей его скромности, это просто «китайская вежливость» («мне немного совестно», пишет он!). Разумеется, я могу быть только очень польщен и этим, и тем, что рецензия об «Ульмской ночи» написана Вами. По существу же Вашей статьи я возражений не имею, – разве то, что, по-моему, против [автономной морали, против] «выборной аксиоматики» в принципе не должно было бы быть возражений со стороны религиозных людей. Самое существование многих положительных религий свидетельствует о выборной аксиоматике, а они, как я не раз говорю в книге, доброе начало в мире. Еще раз спасибо, и, повторяю, Ваша статья очень интересна. Поговорим о ней, когда увидимся.

Но увидимся ли, и скоро ли?.. Вы, очевидно, отложили приезд в Европу. Понимаю Ваши колебания в вопросе, принимать ли предложение Харвардского университета, и не знаю, поздравлять ли Вас, так как Вы мечтали об о<т>ставке. Но кому же, как не мне, и понимать вес и тяжесть материальных соображений. Моя жизнь была бы, верно, другой, если б они надо мной не тяготели. А тяготеют с каждым годом все больше, тем более что работоспособность, верно, скоро начнет слабеть, а здоровьем я никак похвастать не могу.

Рад, что Вы хорошо отдыхаете в деревне. Надеюсь, что Вы и Татьяна Николаевна здоровы.

Я так и думал, что Романа Борисовича <Гуля> теперь в Нью-Йорке нет. Пожалуйста, кланяйтесь ему и поблагодарите. Пока я гранок «Бреда» не получил, – вероятно, скоро придут.

Особенно Вам признателен за обещание снестись с профессором Мозли. Это ведь важное для меня дело, а мне самому, по понятным Вам причинам, писать прямо ему неловко. Уверен, что Вы тотчас известите меня по получении его ответа.

Сегодня я получил длиннейшее письмо от некоего Горна (B. Horn)[1270] из Буэнос-Айреса. Я его лично не знаю, но он перевел в свое время на испанский язык мой роман «Девятое Термидора». Прилагает рукопись одной русской девушки, которая была душевнобольной и теперь здорова[1271]. Рукопись интересна как «человеческий документ». Он просит «замолвить слово» в редакциях. Вероятно, он ее пришлет Вам. Это исповедь о болезни, Вы и Роман Борисович сами увидите. Я ему надежды не подал. Вас, верно, осаждают писатели. В Чеховском издательстве лежит шестьсот рукописей. Меня со всех сторон спрашивают, от кого именно зависит прием или отказ. А я этого и сам не знаю. Не знаю даже, остался ли главой издательства Николай Романович <Вреден> после его переезда в Бостон. Может быть, это известно Вам?

Мы оба шлем самый сердечный привет и лучшие пожелания Вам и Татьяне Николаевне.

37‑я книга «Нового Журнала» особенно интересна. То же пишет мне о ней сегодня Маклаков. Его особенно взволновала «Нинеля»[1272]. Очень хороши и многие статьи, в частности, отмечу и Валентинова[1273].

Машинопись. Подлинник. BAR. Karpovich. 1952–1957.