Дорогой Михаил Михайлович.
Мы уже два месяца находимся в Нью-Йорке. В городе никого нет, и я даже не знаю, увидимся ли мы с Вами в этот наш приезд из Ниццы. Надеемся, что Вы в сентябре приедете сюда, – очень хотелось бы повидать Вас и Татьяну Николаевну. Месяца через полтора мы уедем в Ниццу опять: там климат гораздо лучше, жизнь спокойнее и дешевле, что, к сожалению, имеет для нас большое значение. Дела мои неважны: последний мой роман «Живи как хочешь» продается по-английски слабо (по-русски хорошо), несмотря на хорошую, в общем, прессу. А перевод пока продан только испанский. Правда, книга вышла всего восемь месяцев тому назад, но обычно я в первый же год после выхода книги на английском языке продавал пять-шесть иностранных переводов. Оставляет желать лучшего и здоровье, особенно моей жены. Нового мало. Работаю в Публичной библиотеке, собираю там материалы для задуманного романа и, как всегда, от нее в восторге. Настолько она [лучше и] удобнее парижской Национальной библиотеки и Британского музея, в которых я работал весною, – хотя те по числу книг богаче! Очень много поработал над приведением в порядок своего нью-йоркского личного архива: наша квартира здесь очень плоха, и мы решили ее ликвидировать; когда вернемся в Нью-Йорк, снимем другую, так как эту пересдать на время нашего отсутствия невозможно. В связи с этим пожертвую книги, которые у меня здесь накопились. Кому Вы, кстати, посоветовали бы? Роова[1225], Толстовскому фонду? Впрочем, тут у меня немного, кажется, не более трехсот, преимущественно иностранных.
А как живете Вы? Как здоровье Ваше и Татьяны Николаевны? Отдыхаете ли как следует? Какие Ваши планы?
В связи с ликвидацией нашей квартиры передо мной очень настойчиво стоит вопрос о спешном устройстве моего личного архива. Я работал над ним много и вчера кончил работу. Один мой богатый приятель, имеющий недалеко от Нью-Йорка собственный дом, любезно предложил мне перевезти этот архив к нему. Но ведь теперь активно работает русский Архив Колумбийского университета. Отсюда у меня к Вам два вопроса, причем второй заключает в себе просьбу.
1. Мы с Вами в свое время были в очень частой переписке. Я теперь собрал Ваши письма ко мне и мои к Вам (я ведь всегда пишу на машине и сохраняю копии). Их оказалось очень много: Ваши письма ко мне составляют две толстые папки. Разрешаете ли Вы передать их в Колумбийский архив? Я спрашивал об этом и других моих корреспондентов, и, за одним исключением, все согласились. Но я мог опросить далеко не всех: некоторых, как А.<лександр> И.<ванович> Коновалов, уже нет в живых; с другими, как Мельгунов, изменились личные отношения и кончилась переписка. Все письма ко мне моих корреспондентов я могу сдать лишь на некоторых условиях: при жизни моего корреспондента и моей запечатанные папки, если это понадобилось, могут быть вскрыты только с нашего общего согласия; после смерти одного из нас распоряжение переходит ко второму; после его смерти – к Правлению Архива. Если Вы на это не согласны, то укажите, что делать с Вашими письмами: я прямо не в состоянии уничтожать письма, особенно ценные, – тогда я их Вам верну? Но я уверен, что Вы согласитесь.
2. Общий вопрос о моем архиве. Этот архив состоит из следующих трех отделов.
A. Письма ко мне других лиц, в громадном большинстве известных. Как Вы знаете, в литературе в течение двух столетий изредка возникал спор: кто «собственник» писем: автор их или получатель? «Обычное право» решает вопрос в пользу получателя – «беати поссидентес»[1226]. Прецедентов великое множество, маленькие прецеденты были во всех наших дореволюционных журналах и в «Новом журнале», – где в свое время М. В. Вишняк напечатал письма к нему Ходасевича. Но я этот вопрос считаю спорным и не считаю себя «собственником» писем ко мне. Об их продаже или уступке в собственность Архиву я, следовательно, и говорить не могу. Могу только отдать их в Архив на хранение на вышеуказанных моральных условиях. Интересна ли эта корреспонденция? Не будет нескромностью, если я отвечу утвердительно. О французской эмиграции времен революции есть многотомные труды Форнерона[1227], Доде[1228] и немало других – Вы помните, как много в них основано на частных письмах. Среди моих корреспондентов были, кажется, все известные писатели и политические деятели эмиграции. С В. А. Маклаковым, например, мы обменивались письмами систематически, и в этих сотнях писем говорилось почти исключительно о политических делах, – информация о них и суждения. Если будут историки русской эмиграции, то уж информация эта (обычно «закулисная») им пригодится. Много писем ко мне нашлось у меня от Керенского, от Коновалова (в том числе его длинная автобиография), есть письма (их, по общему правилу, немного) от Бахметева, Ипатьева, Рахманинова, Титова, Мельгунова, кн.<язя> Юсупова[1229], Николаевского, – называю наиболее известных. В другом отношении может быть интересна переписка с писателями (тоже почти со всеми). Переписка с Буниным состоит тоже из сотен писем. Есть у меня и письма иностранцев, как Сомерсет Моэм[1230], Эдмунд Вильсон[1231], К.<лаус> Манн[1232] [Сореля, Клемансо (одно, короткое);] были письма (интересные) Ромена Роллана, Томаса Манна[1233], Андре Жида[1234], Сореля[1235], Клемансо (одно, короткое), но они остались в 1940 году в Париже и пропали.
B. Мои письма к тем лицам. К ним относится все сказанное выше. Но тут, конечно, я полный и бесспорный «собственник». Эти письма я также отдам Архиву бесплатно. Они, конечно, в отдельных папках – не в тех, что письма ко мне.
C. Рукописи моих книг, рассказов, статей с 1940 года (более раннее тогда пропало). Их в Нью-Йорке у меня оказалось около тридцати толстых папок, немало есть и в Ницце. Есть и не изданные ни на одном языке, – эти показались мне очень слабыми, и изданию они ни в каком случае не подлежат. Есть и появившиеся только на иностранных языках, не появлявшиеся по-русски. Я обычно сначала делаю наброски карандашом, потом пишу на машинке, всё исправляю, потом опять переписывается и т.<ак> д.<алее> В упомянутых 30 папках и ниццских среди прочего есть рукописи романов «Истоки» (полная), «Живи как хочешь» (полная), «Начало конца», по-английски «The Fifth Seal» (неполная). Было бы в высшей степени нескромно с моей стороны судить, имеют ли эти рукописи какую-либо ценность. Это зависит от того, будет ли ко мне, как к писателю, интерес – этого я не знаю. Быть может, маленькое, очень маленькое показательное значение имеют два факта. В 1943 году, когда моя книга The Fifth Seal была [принята] избрана «Бук оф зи Монс» и вызвала ожесточенную кампанию коммунистов с соответственными откликами и даже с передовыми статьями в «Нью-Йорк Таймс» и многих других антикоммунистических газет, издатель Скрибнер получил просьбу не то от Конгресс Лайбрэри, не то от Нью-Йорк Паблик Лайбрери (не помню, от какой именно) передать им рукопись английского перевода этой книги. Пятью годами позднее неизвестный мне Леон Тварог (не русский), защищавший диссертацию в Гарвардском университете, обратился ко мне из Кембриджа с просьбой послать ему, в числе прочего, именно те материалы о моих книгах, о которых я здесь говорю. Конечно, я не мог исполнить его желание: все было не разобрано и слишком громоздко для пересылки, и я ему только сообщил краткие сведения. Это, конечно, ничего не «доказывает», но, если б Колумбийский архив тогда имел мой архив, этот Тварог мог бы все там найти.
К сожалению, эту часть C моего архива я не могу отдать бесплатно. Если б я имел состояние, то я непременно отдал бы бесплатно, тем более что состою в Попечительном комитете русского Колумбийского архива. Но, увы, несмотря на то, что мои книги издавались на 24 языках, я состояния не имею, живу только литературным трудом, вероятно, буду в состоянии работать еще лишь недолго. Слышал, что Бунину Архив предложил за его рукописи тысячу долларов и что он желает получить много больше, – кажется, он получил другое предложение от одного американского университета. Бунин, конечно, как Нобелевский лауреат, имеет особые права. Я никаких цифр называть не буду, не буду и «торговаться», хотя в этом решительно ничего плохого нет. Один известный французский писатель[1236] говорил мне, что его заработок в очень значительной части состоит из продажи его рукописей коллекционерам. Может быть, и у меня что-либо купят, и я даже не вправе лишать нас этого возможного заработка. Я совершенно не знаю денежных возможностей Архива Колумбии. Если он может мне сделать за C какое-либо денежное предложение, буду искренно рад. Возможно и то, что сейчас у них денег нет, – я готов сдать им теперь же весь архив и подождать такого предложения, когда у них деньги будут (что, при громадных связях профессора Мосли, очень вероятно). Мне вполне достаточно будет обещания.
Отсюда большая просьба к Вам. Напишите мне откровенно Ваше мнение. Если Вы признаете, что все это невозможно, то ничего не поделаешь. В противном же случае, пожалуйста, перешлите мое письмо профессору Мосли. Правильнее было бы мне самому ему написать, но, во-первых, я, к большому моему сожалению, не знаком с ним и не знаю, где он теперь находится, а во-вторых, мне очень важно предварительно узнать Ваше мнение, так как Вы в Архиве занимаете высокое положение. Заранее искренно Вас благодарю и прошу извинить, что этим длинным письмом занял много Вашего времени.
Мы оба шлем самый сердечный привет Вам и Татьяне Николаевне.
За исключением профессора Мосли, пожалуйста, пока никому о моем предложении не говорите.
Машинопись. Копия. BAR. Mark Aldanov Papers. Box 37.