Дорогой Марк Александрович,
Посылаю это письмо через Ивана Алексеевича <Бунина>, так как хочу, чтобы оно застало Вас еще в Париже.
Я очень жалею, что мне не удалось еще раз повидаться и поговорить с Вами перед Вашим отъездом. Но надеюсь, что удастся все-таки повидаться с Вами в Европе будущей весной. Ведь мой отпуск начинается только с февраля 1952 г.<ода>. Сначала мы поедем в Англию, где мое точное расписание мне еще неизвестно. Во всяком случае, в марте-апреле у меня там будет длительный перерыв (чуть ли не в 6 недель), который мы, конечно, используем для поездки на континент. На континенте же мы будем и после окончания моих обязательств по чтению лекций в Англии, т.<о> е.<сть>, вероятно, с июня (если не с середины мая). В Америку мы не вернемся до сентября.
Несмотря на это длительное отсутствие из Америки (7 мес.<яцев>), я не собираюсь выпускать «бразды правления» из своих рук. Как это все наладить, я еще точно не знаю, но, во всяком случае, европейские авторы по делам журнала будут иметь возможность сноситься прямо со мной. Это отвечает на вопрос Ивана Алексеевича.
Теперь насчет Вашего вопроса о месте. Роман Берберовой кончится в ноябрьской книжке (28ой, 27ая выйдет в конце августа – мы разделили последнюю часть романа Берберовой на две меньшие части). Небольшой роман Газданова (страниц 150–160) лежит у меня в портфеле редакции. С Б.<орисом> К.<онстантиновичем> Зайцевым у меня была переписка по поводу его «Дара жизни»[1157] (по-видимому, завершение эпопеи Глеба). Кажется, это вещь не очень больших размеров.
С января 1952 мы будем выпускать 6 кн.<иг> в год по 288 стр.<аниц> каждая (только на один печатный лист меньше, чем теперь). На беллетристику в каждом номере у нас будет около 115–120 стр.<аниц>. Это даст возможность печатать две больших вещи из номера в номер (страниц по 50 на каждую), и еще останется место для рассказов и стихов. При регулярном частом выходе 50 стр.<аниц> не так плохо. Две вещи размера около 300 стр.<аниц> каждая можно будет пропускать в течение года. Более крупные вещи можно будет продолжать и в следующем году. Ведь делали же мы это раньше.
Наконец, надо иметь в виду и другую возможность. Вы знаете о проекте издательства. Одна из его задач – издавать художественные произведения русских авторов. У меня нет никакого сомнения, что издание произведений И. А., как и Ваших, может быть осуществлено в первую очередь. Но это не исключает возможности печатания их хотя бы частями предварительно в Н. Ж. Ведь это тоже узаконенная обычаем практика. Ее можно будет применить к очень большим вещам, растягивать печатание к<ото>рых в журнале авторам не хотелось бы. Вот почему вопрос о месте меня не смущает.
В заключение хочу сказать, что для Ивана Алексеевича и для Вас место у нас всегда найдется.
Я очень просил бы Вас ознакомить И. А. с содержанием этого моего письма, как он, несомненно, ознакомит Вас с содержанием моего письма к нему, которое я ему отправил несколько времени тому назад.
Мне нечего говорить Вам, как я был бы счастлив, если бы мне удалось договориться и с Иваном Алексеевичем, и с Вами о возобновлении нашего сотрудничества в «Новом журнале».
Еще о двух вопросах я хотел бы Вам написать. После нашего разговора я имел еще одно свидание с Фишером[1158], в к<ото>ром я совершенно определенно сказал ему, что не только ничего не имею против того, чтобы при Н. Р. С. издавалось литературное прибавление, но, напротив, приветствовал бы это, как вообще приветствую появление новых журналов в эмиграции. У меня нет абсолютно никакого стремления к монополии, и я не вижу, почему одни и те же авторы не могут печататься в разных изданиях (поскольку, конечно, эти издания одинаково для них приемлемы). В ответ Фишер ограничился заявлением, что вопрос о литературном прибавлении к Н. Р. С. будет еще рассматриваться. После того я с ним не виделся, т.<ак> к.<ак> скоро уехал в Вермонт, и он мне не писал. От Б. И. Николаевского, приезжавшего к Рабиновичам на несколько дней, я услышал, что будто бы Комитет Кеннана известил Вейнбаума, что «до укрепления Нов. Журн.» они решать вопрос не будут. От того же Б. И. узнал также, что якобы Комитет сговорился с Н.<иколаем> Р.<омановичем> Вреденом и тот возьмет на себя заведование издательством. Последнее правдоподобно, т.<ак> к.<ак> Фишер просил меня позвонить Вредену по телефону и рекомендовать его, Фишера, Вредену. Но мне до сих пор ни об одном, ни о другом решении сообщено не было. На следующей неделе еду на несколько дней в Кембридж, где, между прочим, увижу Фишера. М.<ожет> б.<ыть>, тогда все выяснится.
Другой вопрос касается Лит.<ературного> фонда. Несколько времени тому назад я получил взволнованное письмо от Григория Максимовича <Лунца>, к<ото>рый из разговоров с Николаевским получил впечатление, будто я согласился публично ассоциироваться с «протестантами»[1159]. Я ему, думается, разъяснил недоразумение. Николаевский спрашивал меня только о том, может ли он в своем письме упомянуть о факте моего [выхода] ухода с поста председателя и из правления. Т.<ак> к.<ак> из факта этого я никакого секрета не делал (я ведь послал в Фонд соответствующее письмо), то запретить ему упомянуть о факте я не мог. Но я тут же напомнил Б. И., что ушел я по совсем другим мотивам. Кроме того, из Фонда я не уходил и продолжаю считать себя его членом.
Позднее меня просили присоединить подпись к коротенькому заявлению, что такие-то членами Фонда больше не состоят, и я отказался – именно чтобы не создавать ложного впечатления о моих мотивах. Я не могу предотвратить лжетолкование моих мотивов и поступков. Если бы я публично опровергал все слухи, то мне пришлось бы без конца посылать письма в редакцию Н. Р. Сл. Правда, Фонд не сообщил о моем уходе из правления и с поста председателя. М.<ожет> б.<ыть>, через некоторое время, когда страсти улягутся и если я увижу, что мое молчание продолжает плодить недоразумение, мне и придется об этом сообщить в печати, но я сделаю это так, чтобы по возможности не повредить Фонду и уж, конечно, не в виде присоединения к протесту ушедших из Фонда по другим мотивам.
Шлю сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.
Автограф. Подлинник. Перечеркнутый бланк. ДМЦ КП–764/2.