Дорогой Марк Александрович,
Спасибо Вам за письмо. Письма от Бунина с извещением об его уходе из журнала я действительно не получил. Со времени «инцидента» И. А. написал мне дважды: одно короткое письмо, в котором он благодарил меня за мое к нему письмо (по поводу письма М. С.), и другое, в котором он справлялся о судьбе рукописей Г.<алины> Н.<иколаевны> Кузнецовой, посланных через Зензинова, и говорил о том, что и он, и Г.<алина> Кузнецова будут «огорчены», если я из ее вещей ничего не напечатаю[1092].
Таким образом, о том, что Бунин больше не будет печататься в «Новом журнале» и что поэтому и Вы не сможете в журнале печататься, я узнал только из Вашего письма. В нем же Вы мне писали, что объявлять об этом И. А. не будет и что Вы остаетесь «теоретическим, т.<о> е.<сть> номинальным» сотрудником журнала. Я понял это в том смысле, что и Вы и И. А. не хотите вредить журналу оглашением факта ухода.
Должен признаться, что я не считал – да и не мог считать факт Вашего ухода окончательным. Независимо от того, пропало или не пропало письмо ко мне И. А. (может быть, он считал, что Вы мне сообщили об уходе в первом Вашем письме?), было бы естественно для него как-нибудь коснуться этого вопроса в его ответе на мое письмо или даже в том письме, где он мне писал о рукописях Г.<алины> Кузнецовой, т.<о> е.<сть> по делам журнала. Помимо того, я в своем ответе Вам Вашей и И. А. «отставки», так сказать, «не принял» и изложил свои соображения, по которым она еще казалась обстоятельствами не вызванной. На это письмо Вы мне не ответили (правда, я послал его незадолго до Вашего отъезда из Франции, когда у Вас, вероятно, не было времени на письма), а при нашей встрече в Нью-Йорке обстановка не была подходящей для разговора и, кроме того, я не считал возможным сам поднимать вопрос.
О том, что Бунин написал Цвибаку, я узнал только из теперь мною полученного от Вас письма. Не знал я и о Вашем разговоре с А. Ф. – но из разных источников я знал, что об уходе Вашем и Бунина из журнала говорят и в Нью-Йорке, и в Париже. Не скрою, что это меня несколько удивило, поскольку я, по всей совокупности обстоятельств, не считал и не мог считать вопрос окончательно решенным и особенно поскольку я был под впечатлением, что и Вы и И. А. не хотели предавать это дело огласке, из соображений, как я предполагал, имевших в виду возможный вред от этого для журнала.
Не подумайте, пожалуйста, что я в чем-либо Вас или И. А. обвиняю, но не скрою от Вас, что у меня есть известное чувство горечи – не личной, а редакторской (поскольку я могу произвести над собой эту операцию раздвоения).
Получается такое положение: и Вы и И. А. признаете, что я во всем этом деле ни при чем; письмо свое М. С. написала И. А. по личной своей инициативе, в совершенно личном порядке, ссылаясь при этом на свою многолетнюю дружбу с Буниным, с которым я, к сожалению, даже никогда не встречался; журнал редактируется мною, а не Марьей Самойловной, к<ото>рая к редакционной стороне вообще никакого отношения не имеет; в результате же личной размолвки М. С. с Буниным (она остается личной несмотря на то, что предмет ее носит общественно-политический характер) два крупнейших писателя эмиграции уходят из состава сотрудников журнала, к<ото>рый я редактирую, и уход этот становится предметом общественного обсуждения в русской эмиграции. Те, кто всех подробностей дела не знает, не могут не вынести заключения, что и Вы и И. А. не можете сотрудничать в журнале по соображениям принципиального характера – не то журнал принял какое-то нежелательное направление, не то я, как его редактор, сделал что-то такое непозволительное, что делает для Вас и И. А. сотрудничать со мной невозможным.
За последнее время, в связи с журналом, я вообще начинаю себя чувствовать без вины виноватым. Я все время страдаю (опять-таки не лично, а как редактор) от конфликтов, к которым не имею никакого отношения и которые, по моему убеждению, журнала не должны были бы касаться: то от распри в парижском союзе писателей, то от внутренних трений среди нью-йоркских меньшевиков. Нелегкое и без того дело ведения журнала от этого делается еще менее легким. Между тем я по совести считаю, что журнал, как он ведется, этого ряда ударов не заслужил. Я готов принимать во внимание критические указания принципиального характера, но эти рикошеты от столкновений личного характера (правда, вызванных политическими разногласиями, но разногласиями, которые возникают помимо меня и журнала) воспринимаются мною как несправедливые удары судьбы.
Должен Вам сказать, что под впечатлением дружеских писем И. А. с полным умолчанием об его уходе и под впечатлением Вашего письма, в котором и Вы об окончательном уходе не говорили, я настолько считал вопрос еще не закрытым, что сравнительно недавно, отвечая И. А. по поводу его запроса о рукописях Г.<алины> Кузнецовой (я не ответил ему сразу, потому что он писал о какой-то ее повести, которой я от Зензинова не получил, и я наводил у В.<ладимира> М.<ихайловича> <Зензинова> справки[1093]), я снова просил его дать что-нибудь для журнала. Ответа от него пока не получил. В письме своем я ему вкратце написал то же самое, что писал Вам во Францию, добавив только о слухах, ходящих в Нью-Йорке и Париже о его и Вашем уходе из журнала.
Теперь о злополучных денежных делах. В свое время я передал М. С. Ваше желание получить деньги по приезде в Нью-Йорк, и она мне ответила – не помню теперь, устно или письменно, – что она это дело устроит. О 150 дол.<ларах> она мне не звонила и не писала, и вообще с тех пор я с ней ни разговоров, ни переписки по этому делу не имел. Сам я этого вопроса не поднимал, считая, что он выяснится в Нью-Йорке в процессе Ваших с ней переговоров. Я очень огорчен Вашим сообщением. Мне не трудно будет поговорить по этому делу с М. С. при встрече. Сделаю это в следующий же свой приезд в Нью-Йорк.
Как Вы знаете, к издательской стороне дела я почти никакого отношения не имел. Об оптимизме М. С. я Вам сам много раз писал и высказывал свой скептицизм по этому поводу. Что счетоводство М. С. дилетантское – я тоже знал, по общему своему впечатлению. Разбираться в этом пристальнее для меня очень трудно – вероятно, много труднее, чем было для Вас, когда Вы были редактором. Вы жили в Нью-Йорке и могли чаще видеться и говорить с М. С.; я там бываю редко и вижу М. С. в течение часа-двух. Кроме того, должен признаться в своей крайней неспособности разбираться в финансах. На годовых собраниях спонсоров (на к<ото>рые спонсоры обыкновенно не приходят) нам представляют очень подробный и роскошно отпечатанный (на машинке) отчет, составленный каким-то специалистом-бухгалтером. По-моему, дефицит за год всегда выражается в небольшой (и более или менее постоянной) сумме – кажется, дол.<ларов> 300–400. Думаю, что в этот баланс долг журнала М. С. и Вам просто не включается, потому что иначе дефицит должен был бы быть больше. Очевидно также, что долг М. С. не растет, т.<о> е.<сть> она сверх 1200 дол.<ларов> (из каких ее денег – 800?) больше своих денег не прикладывала. Признаться, «долг» М. С. меня не очень смущает. Я невольно смотрю на нее как на «мецената» и считаю, что она сама должна знать, сколько она на журнал хочет и может потратить – с риском, довольно очевидным, никогда не получить этих денег обратно. Но если она вправе не тратить текущих поступлений на погашение долга самой себе, то, конечно, в отношении Вас положение совсем другое. Я знаю, что все поступления просто шли на издание дальнейших книг – и подписка, и пожертвования, и продажа старых номеров. Повторяю, за исключением выплаты долга Вам положение меня особенно не смущает. Я не думаю, чтобы М. С. могла запутаться в том смысле, в каком Вы эту возможность предвидите. Себя она не разорит (что подтверждается тем, что долг журнала ей, по ее же заявлению, не возрастает), а перед каждой книгой она все-таки какие-то расчеты делает. Во-первых, мы не можем подписать контракта с типографией, не внеся части суммы сразу. Во-вторых, большого долга типографии нет (есть какие-то небольшие суммы за разобранный набор в последней книге); нет и больших застарелых долгов сотрудникам. Ввиду неимения средств мы ограничиваемся выпуском трех книг в год. Наконец, М. С. все-таки советуется с Шубом, а теперь еще и с Заком, к<ото>рые считают лучше нее.
В этом деле есть своего рода автоматизм. Например, теперь же ясно, что четвертой книги в этом году мы выпустить не сможем – не только из‑за отсутствия времени, но и из‑за отсутствия средств. Если бы положение, не дай бог, ухудшилось, мы автоматически сойдем на 2 книги в год.
Если не получим откуда-нибудь больших денег, то будем скрипеть по-прежнему— как, в сущности, скрипели все эти года. Но и при этой «системе» я считаю, что следовало бы найти способ уплатить Вам полностью внесенные Вами деньги.
Ну вот, кажется, всё, дорогой Марк Александрович. Очень надеюсь повидаться с Вами более основательно 8–10го, когда я буду в Нью-Йорке.
Сердечный привет Вам и Татьяне Марковне от нас обоих.
P. S. Возвращаю присланные Вами письма.
Автограф. Подлинник. Перечеркнутый бланк. BAR. Aldanov. January–Aug. 1948 and 1951.