Дорогой Михаил Михайлович.

Как Вы поживаете? Мне о Вашем гостеприимстве и о всей Вашей семье с большой теплотой говорили Авксентьев и Зензинов. Но это было уже довольно давно.

О себе ничего не могу сообщить. С величайшим трудом – благодаря какому-либо заработку от журнала или газеты, приходящему в последнюю минуту, – свожу концы с концами, живя своим трудом, но очень туго, и бодрости у меня убавляется с каждым месяцем. Из газеты и еженедельника Керенского, как Вы знаете, ничего не вышло[109]. Наш же толстый журнал осуществляется; по крайней мере одна книга, а скорее две, выйдут во всяком случае; остальное же, дальнейшее, будет зависеть от того, как к нам отнесутся русские американцы. Лучше всех (просто прекрасно) отнесся Бахметев. Средства наши пока так малы, что никакого жалования я себе назначить за редактирование не могу, хотя работы и неприятностей уже было бы достаточно и для платного редактора. Разумеется, труд сотрудников мы будем скромно оплачивать.

Отсюда две мои просьбы к Вам: 1) Что Вы нам дадите? Вы тогда писали, что, не обещая пока участия в общем отделе, дадите непременно что-либо хоть для библиографического отдела. Сроки приближаются. 2) Вышло ли что-либо из разговоров и писем о нашем журнале, которые Вы так любезно взяли на себя? Разумеется, это очень важный для нас вопрос. Если пока не вышло, то можно ли сколько-нибудь твердо на это надеяться? В атмосфере полного к нам равнодушия мы, разумеется, закончим существование очень скоро.

Не знаю, писать ли опять проф.<ессору> Ростовцеву о статье для журнала. Он обещал сотрудничать, но очень «теоретически» обещал. В художественном отделе первой книги у нас будут Бунин, Сирин, Ал. Толстая, я и, быть может, Осоргин.

Шлем Вам и Вашим самый сердечный привет и лучшие наши пожелания.

Что Вам известно о Сирине? Получил ли он постоянное место [110] ?

Машинопись. Копия. BAR. Aldanov. Carbons 1.