В кабинете полковника Костин, Юдин, сам Брагин и приглашенный профайлер Юлия Ромашова заново смотрели запись допроса Коноваленко. Потому что Костин, уже дважды делавший это в одиночестве, так и не понял одного — знает ли Коноваленко, где находятся три недостающие до комплекта шахматные фигуры или мастерски скрывает правду. Преступник с легкостью признался в неумышленном убийстве Коха, но клятвенно утверждал, что фигурок при немце не было.

— Юлия Артемовна, запись включаем с самого начала?

— Да, конечно. О себе он будет говорить наиболее правдиво, скрывать не в его интересах. А я отмечу характерные признаки.

— Хорошо, смотрим.

— Назовите полное имя, фамилию, отчество, год и место рождения.

— Коноваленко Вадим Михайлович, тысяча девятьсот девяносто пятого года рождения, город Саратов.

— Расскажите о себе, родителях. Когда вам стало известно, что вас усыновили? Как вы восприняли новость?

— О том, что я усыновлен бабушкой Анной и дедом Михаилом, я узнал в пятнадцатилетнем возрасте. Сказала биологическая мать Маргарита, которую я до этого времени считал старшей сестрой. В моей жизни эта информация мало что изменила. Марго жила с мужем в Москве, у нее уже было двое детей. Племянники, вдруг оказавшиеся моими родными братьями. Я не расстроился, не пытался ничего с собой сделать, сбежать из дома, не забросил учебу. Что там еще делают герои сериалов? Пускаются во все тяжкие из-за вранья старших? Глупости все это. Продолжал жить, как жил.

— Мать назвала имя вашего биологического отца?

— Нет. Заявила, что взрослый парень задурил голову малолетке. И добавила, что тот ничего обо мне не знает.

— Расскажите о первой встрече с Михаилом Якимовым. Где она состоялась? В каком году?

— В прошлом, летом, в Москве. Я тогда снимал комнату у метро Автозаводская, работал рядом в одной конторе менеджером. И это с дипломом МФТИ! Москва, конечно, город больших возможностей, но не для всех! Якимов заявился ко мне домой. Адрес ему дала Марго, она позже призналась, что встретились они случайно, она проговорилась, потом показала мою фотографию. Он сам попросил адрес. Я же — его копия! И такой же неудачник! Я, конечно, впустил его в квартиру. И первое, что он выдал, что, мол, живу бедненько. Да, я тогда жил от зарплаты до зарплаты, но уже участвовал как специалист в стартапе с привлечением крупных инвесторов, из которых двое были найдены мной. Я не стал говорить ему об этом, передо мной сидел чужой мужик, видно, что образованием не обремененный, да еще и одет в шмотки из стока. Он принес коньяк, но я не пью принципиально, ну и он не стал. Разговор не клеился, я вкратце рассказал, как жил с дедом и бабушкой, он же о себе сообщил, что проживает в Калиновке, работает в автомастерской. Расстались, как мне показалось, с обеих сторон без сожалений и обещаний. Но Якимов оставил мне номер своего мобильного. Ну, и у него, соответственно, сохранился мой. Мы не виделись где-то месяца два. Мне было не до него, я влип с этим стартапом, потому что владельцы его оказались мошенниками: набрав денег, они перевели их на свои счета и скрылись. Привлеченные мной инвесторы стали с меня требовать возврат средств. А это огромные деньги! Я продал оставшуюся от дедов квартиру в Саратове, но этого было мало. Марго ничем не могла помочь, ее муж — работяга на заводе, сама работает на кондитерской фабрике. И два спиногрыза-подростка. Она предложила позвонить Якимову, чем черт не шутит…

— Расскажите подробно, что вам предложил Якимов. Он сразу откликнулся на вашу просьбу?

— Примчался мигом! Я тогда впервые подумал, что мой биологический отец не такой уж дрянной человек. Но я даже подумать не мог, что он такой лох по жизни! Когда он рассказал мне о шахматном наборе, я сначала не поверил! Сидеть на деньгах и не пытаться ими воспользоваться? Лох и есть, впрочем, как и его дружки — Федор Ямской и Генрих Кох.

— Вы знаете, откуда у них этот набор шахмат?

— Знаю. На самом деле, настоящим владельцем его является Генрих Кох…

— Поясните.

— Эти шахматы были сделаны еще крепостным Кохов — ювелирных дел мастером Иваном Похлебкиным. Еще до отмены крепостного права, точный год не скажу. Генрих играл в эти шахматы с отцом с детства. А поскольку они стоили дорого, то хранились в тайнике под подоконником в родительской спальне. Когда мать и отец Генриха погибли, его отправили в детский дом. А квартиру опечатали до его выпуска. Но вскоре там почему-то поселилась тетка Генриха со своим семейством. Он рассказал о шахматах Федору, и они решили, что их нужно перепрятать, пока на тайник не наткнулись родственники. Нужно было как-то проникнуть в квартиру, замок тетка сменила, попасть в спальню можно было, лишь спустившись с крыши на балкон, там третий этаж, последний. Как сказал Генрих, балконную дверь можно открыть и снаружи, если знать как. Ямской тут же вспомнил об их общем друге в Калиновке, где те каждый год отдыхали в пионерском лагере. О Михаиле Якимове, моем отце. В детстве тот занимался акробатикой, даже был призером района или области. На свои спортивные способности ни Генрих, ни Федор не рассчитывали.

У них все получилось, Якимов достал набор, они заранее решили, что спрячут его во дворе дома бабушки Михаила — не тащить же объемную вещь в детдом. Но предварительно каждый взял из набора по три фигурки, чтобы не было соблазна продать набор в одиночку. Конечно, планировалась реализация только после того, как Ямской и Кох, совершеннолетними, выйдут из детского дома. Как они будут выполнять этот план, представляли слабо. В восемьдесят восьмом году они покинули детский дом. Квартиру Генриху не вернули, выделили в ней только одну комнату для проживания, по иронии — как раз спальню. Ямской получил от государства что-то вроде современной студии. А моего отца забрали в армию, на три года в морфлот. Он остался еще на сверхсрочную, а когда в девяносто четвертом вернулся, оказалось, что Кох получил большое наследство от дальнего родственника в Германии и уехал. Ямской мутил с каким-то бизнесом, старого друга встретил холодно, мол, не до него сейчас. О шахматах или забыли, или планы по продаже казались тогда нереальными, но, проверив, что набор на месте, отец решил, что ему трогать его одному нельзя. Проявил, так сказать, порядочность. А через год сел за драку на пять лет. Правда, успев зачать меня.

— Как складывались его дальнейшие отношения с Ямским и Кохом?

— С Кохом никак. С Ямским, как сказал, виделся только раз, на бегу, тот только что женился. Но о шахматах спросил, что с ними делать? Тот ответил, что пусть, мол, лежат. И насмешливо добавил, чтобы губу не раскатывал на собственность Генриха. Ну, отец и не раскатывал! Я понял, он вообще всегда жил одним днем. Он так и сказал: «На кой ляд мне были нужны эти шахматы? Тем более, Яма прав — Геныча это наследство, ему и решать». Но ради меня он был готов пойти против друзей. Сказал, что таким образом вернет мне отцовский долг. Он не шутил, был серьезен, я поверил. Сказал, что покупателя придется искать мне, потому что живу в Москве постоянно, мол, мне проще. Но предупредил, что сначала нужно шахматы заиметь, а потом уж предлагать на продажу.

— Какой конкретно план действий он вам предложил, чтобы завладеть теми фигурами, которые находились у Коха и Ямского?

— План он обдумывал долго, почти месяц, но деньги на выплату процентов инвесторам присылал дважды…

— Почему так долго, не объяснил?

— Он наблюдал за жизнью Ямского, а так же пытался узнать, как связаться с Генрихом, сунулся даже к его тетке. Та лишь записала номер мобильного отца, пообещав передать Коху. О Ямском он выяснил, что тот живет один, жену очень давно выгнал, вырастил дочь, сейчас та в Москве. В конце концов, Якимов достал Федора, тот согласился с ним встретиться. Отец приехал к нему в офис. Тот сходу дал понять, что знает, за чем тот пришел. «Хочешь шахматы? Деньги нужны? Я говорил вчера с Генрихом, он против продажи, готов выкупить у тебя три твоих фигуры. Свои я ему и так отдам. Это будет справедливо, набор — реликвия его семьи», — примерно так Федор сказал Якимову. Названная им сумма за три фигурки была в сотни раз меньше моего долга. Отец отказался и уехал. Он решил сам добыть все фигуры — и те, что хранились Федором, и те, что были у Коха. Но на следующий день, когда он вернулся домой из автомастерской, его ждал гость: Ямской заявил, что Генрих настаивает, чтобы теперь набор хранился у Федора. «Свои фигуры либо продай ему, либо держи при себе… пока не поумнеешь. Советую продать», — стал угрожать Ямской. И тут отец совершил глупость — вместо того, чтобы оставить себе почти целый набор шахматных фигур, усыпанных драгоценными камнями, которые можно было бы продать, он отдал ему доску, придержав только свои три фигуры! Ладно, что хватило ума проследить за бывшим другом — как только тот отъехал от дома, он сел на байк (который, как оказалось позже, купил для меня) и отправился за ним. К его удивлению, Ямской в город не поехал, по трассе свернул в Стромиловское, в дачный массив. Так отец узнал, где дача Ямских. В тот же вечер он забрал из дачного дома набор — Федор его даже толком не прятал, засунув в сундук с инструментами. Он искал в доме и шахматные фигуры Федора, но не нашел. Вернувшись к себе в Калиновку, он распотрошил сверток, думая, что Федор мог вложить их в доску, в ячейки, но, как и прежде, там не хватало девяти фигур, три из недостающих были у него.

Я уже понял, что отец со своей мягкотелой позицией ничего не добьется. Но что я мог сделать? Я уже выяснил, сколько может стоить полный набор у коллекционеров — пять миллионов долларов. Мне для покрытия долга нужно было три. Время шло, проценты капали, я выплачивал только часть, да и эти деньги присылал отец. Однажды он приехал ко мне и привез сумму большую, чем обычно, да еще и подарил мне байк. И сказал, что поговорил с Кохом, тот позвонил ему сам. Оказалось, что три фигурки, которые при дележе достались Генриху, тот не вывез, а оставил в России. Где именно, не сообщил. Вновь предложил деньги отцу, но сумму не намного большую, чем предыдущая. Отец отказался. Кох упрекнул его в жадности и опять напомнил, что шахматы принадлежат его семье. Отец отключился от разговора, потому что сразу догадался, где фигуры Коха — в тайнике в его бывшей квартире. Забрать их ему труда не доставило, и вскоре в наборе не хватало лишь трех фигурок Ямского. Как он добыл адрес московского офиса Аксиньи, я не в курсе. Но дав его мне, он велел заняться девушкой. «Попадешь в дом Ямских как жених, поищешь тайник. Дачу я уже осмотрел, там пусто», — объяснил он свой план. Я уже и сам загорелся завладеть всем набором, так как наметился покупатель.

Я познакомился с Аксиньей, влюбить в себя женщину мне было несложно. Вскоре переехал к ней. Через месяц сделал предложение, как полагается, с кольцом и цветами. Жениться на самом деле не собирался, боже упаси! Но она неожиданно отказала мне. Это был облом…

— Когда вы установили приложение для отслеживания геолокации на ее телефон?

— Догадалась-таки… да практически сразу. Так проще, знаете ли, всегда знаешь, когда вернется домой… во избежание неожиданностей, понимаете?

— Нет, Коноваленко, не понимаю. Как развивались события дальше? Как складывались отношения с отцом?

— Как… мне надоело ждать, вот как. На все мои просьбы показать набор отец отвечал отказом. У меня по-прежнему были только фотографии, сделанные им на телефон. В Калиновку не звал, я бы обыскал его дом, где еще он мог его прятать? Но деньги на выплату процентов он давал исправно. Однако мои инвесторы уже начали нервничать. Мне срочно нужно было погасить долг хотя бы одному из них, потому что начались угрозы. Я связался с отцом, хотел его поторопить, мол, давай надавим на Ямского. Я был уверен, что отец в Калиновке. Но он заявил, что у него неприятности, и он вынужден на неопределенное время скрыться в Москве. С этого момента начались переводы стрелок — он упрекал меня, что я торможу с Аксиньей, я его — в том, что все тормозится из-за его нерешительности и косяков. Когда мы встретились и поговорили, мне многое стало понятно на его счет!

— Поясните.

— Что тут пояснять? Лох и неудачник. Что ни сделает, только себе во вред. Оказалось, он в полной зависимости от начальника Калиновского УГРо. Тот его отмазал от убийства человека в драке. Отцу пить нельзя совсем, башню сносит, потом не помнит ничего. Три года назад полез в драку, старый дурак, кого-то подрезал. Посадили другого, вроде, свидетели нашлись, что нож видели у парня. С тех пор Якунин у этого начальника на крючке. В феврале тот заставил его поджечь дом соседей. После этого отец сбежал в Москву.

— Вы знали, у кого он скрывался?

— Нет. Да и на фига мне лишняя инфа? Его проблемы. Я предлагал съездить за шахматами в Калиновку, мол, камни продадим, он ответил, что набор не в доме, а в банковской ячейке. Я понял, что он соврал. И опять начал настаивать, чтобы я уговорил Аксинью съездить к отцу для знакомства. Мол, это — единственный безболезненный способ добыть его шахматные фигуры. Что-то он крутил, а я понять не мог… почему вдруг? До сих пор не понимаю, почему он так изменился! И Аксинья, как назло, не собиралась к отцу до осени. Тогда я решил сам смотаться в ее родной город, оценить обстановку, заодно и в Калиновке побывать. Так ему честно и сказал — можно ли пожить в его доме? Он дал ключи, но предупредил, чтобы я, если спросят, назвался его гостем.

Поездка не задалась с самого начала. Я поселился в доме, но вынужден был уехать на следующее утро — не работал котел отопления. Конец апреля, еще холодрыга, отсыревшие стены… спасло то, что всю ночь обыскивал дом, сараи, гараж, а рано утром первым автобусом уехал в город. Поселился в отеле, выспался и отправился на разведку к дому Ямских. Очень скоро выяснил, что проникнуть в квартиру тайно даже думать нечего — народу тьма, женщины, ребенок, какая-то бабка старая, к которой постоянно женщины ломятся. Тетку одну спросил, а та ответила, что ведунья эта бабка. Я только посмеялся. Если бы не увидел, как Федор Ямской с какой-то красоткой в подъезд заходит, подумал бы, что тот больше в этой квартире не живет. Вечерним рейсом вернулся в Москву, как говорится, не солоно хлебавши.

Отец, как ни странно, выслушал меня с удивлением и стал требовать подробности. Опиши ему бабку, женщину, девочку… После заявил, что это, похоже, та семья, чей дом он поджог. Вот такое совпадение…

— Продолжайте.

— В конце мая он сообщил, что возвращается в Калиновку. Взял байк и укатил, сказав, что скоро свяжется со мной. Мол, едет готовить конкретную операцию по отъему шахмат у Ямского. Мол, хватит с ним цацкаться. Меня уже конкретно прессовали коллекторы, но без физического насилия, слава богу, закон стал к ним суровее. Хоть какая-то польза от нашей власти. Аксинья тоже начала поговаривать о поездке. Но у нее то один заказчик, то другой… я уже, честно, махнул на нее рукой — на фига она мне, если Якимов все сделает сам?

С этого времени он то приезжал, то звонил, но, как я понял, все же в основном жил в Москве. Наконец, числа пятнадцатого июня он предупредил, что скоро привезет шахматный набор, чтобы я уже конкретно договаривался с покупателем.

— Какую сумму вы озвучили покупателю?

— Пять миллионов долларов.

— А точнее, Коноваленко?

— Ну, шесть. Тот даже не возражал.

— А знаете, почему? Георгий Власов не коллекционер, а мошенник, специализирующийся на покупках антиквариата у таких, как вы выразились, неудачников.

— Лохов, вы хотите сказать? Ну что ж, выходит, я — горькая апельсинка от кривой осинки.

* * *

— Давайте прервемся. Юлия, что скажете? — полковник Брагин пультом остановил воспроизведение записи.

— Что сказать… Коноваленко в последнем замечании сам очень точно дал себе определение. То, что фактически его воспитывали бабушка и дед, для которых он был светом в окошке, сделало его самооценку завышенной. Смазливая внешность, да еще схожесть с актером гарантировали успех у женщин. Первое разочарование наступило, когда узнал, что он случайный ребенок. Постарался не показать, что его это задело, сдержался, успокоил сам себя. К факту появления отца в его жизни отнесся с иронией. Окажись отец богат и уважаем, признал бы с удовольствием. Якунина до конца так и не принял, время от времени называя его по фамилии, как чужого. И постоянно присутствует осуждение отца за мягкотелость, нерешительность, упор на то, что он бы поступил более жестко. При этом сам начать действовать не торопиться, боязно — а вдруг отвечать придется? Внутренне прекрасно осознает, что не так успешен в бизнесе, даже невезуч, но пытается возвыситься, даже в собственных глазах, за счет успеха у женщин. В данном случае, видя, что Аксинья превосходит его в деле, старается унизить ее как женщину. Это идет красной нитью через все его повествование. Распространенный прием мужчины-слабака. И самое главное — когда обманывает, широко открывает глаза, но взгляд не отводит. Когда уличили — делает вид, что попытка соврать не удалась, бог с ней. Самоирония следом — показушная, на самом деле все равно считает себя умнее многих, и отца в частности. Я так понимаю, интересующий вас вопрос еще не прозвучал?

— Не прозвучал. Нам нужно выяснить, действительно ли Коноваленко не знает, где находятся три шахматные фигуры, принадлежавшие ранее Генриху Коху. Ведь Якимов признался, что нашел их в тайнике бывшей квартиры Коха. По логике, он должен был бы вложить их в доску, которую нашел на даче Ямских. Почему их там не оказалось? И где они? Если они каким-то образом попали к Вадиму Коноваленко, то где он их спрятал? Или же их спрятал сам Якимов, не доверяя сыну? Но такой поступок не поддается логике.

— Ну, почему же. Насколько я успела понять, Якимов по своей сути человек со своими понятиями порядочности и справедливости. Он точно не хладнокровный убийца. Вполне допускаю, что он не вполне доверял сыну. Вспомните, в показаниях Надежды Светличной есть упоминание об этом. Настолько не доверял, что опасался за свою жизнь.

— Вы считаете, что сам Якимов на убийство не способен. Поясните.

— Хорошо. Вы, Сергей Игоревич, говорили, что, прежде чем поджечь дом, поджигатель дождался, когда все жильцы уйдут.

— Да, это так.

— Вот вам и факт в пользу.

— А как же убийство в драке? — напомнил полковник. — Когда Солодовников его отмазал? Дело, которое ты, Сергей, нашел в архиве.

— Я вам докладывал, что с этим делом не все ясно. Я засомневался, что Солодовникову удалось так просто подтасовать улики и показания свидетелей. По видеосвязи запросил разговор с отбывающим наказание Петром Головиным. Оказывается, тот наказан судом справедливо — нож был на самом деле в его руке, в чем он чистосердечно, без принуждения и признался. Но Якимов ничего не помнил, поэтому Солодовников соврал ему, что есть свидетель, который видел, как именно Михаил нанес смертельную рану. И он, Солодовников, прикроет его, тому, мол, лишь нужно уехать из Калиновки на какое-то время. Вернулся Якимов с разрешения начальника УГРо уже после того, как осужденный Головин отправился отбывать наказание. Так Якимов попал в зависимость к Евгению Солодовникову. Именно поэтому по его приказу совершил поджог дома семьи Милорады Светличной.

— Вот вам еще один факт в пользу. Только я не поняла, зачем устроен этот поджог? Какой-то личный конфликт? — поинтересовалась Юлия.

— Да уж, конфликт! Женщина отказала ему в близости.

— И за это он лишил целую семью жилья? Чудовищно, вот кто настоящий преступник!

— Тут вы правы, Юлия, за ним числится еще много правонарушений, он попал в поле зрения нашей собственной службы безопасности. Но подполковник Солодовников, к сожалению, мертв, и ответить за них не сможет.

— Не удивлюсь, если смерть его не была естественной. Убийство?

— Так и есть. Убийцей оказался только что освободившийся по пересмотру дела житель Калиновки, ранее осужденный за хранение запрещенных веществ в крупных размерах. Улики, как выяснило повторное расследование, были подброшены подчиненным подполковника Солодовникова. Пока осужденный невинно отбывал срок, у него умерла мать, жена развелась с ним, они с дочерью уехали. Человек потерял всех родных. Вот и не выдержал. Теперь вновь отправится за решетку.

— Жаль его. В этом случае причина тоже межличностный конфликт?

— Да, — ответ Костин подтвердил кивком.

Он был у Алены в больнице, но Рита Юрьевна вышла к нему с неутешительными новостями — операции не избежать. И процент, что она поможет, не велик. Сергей так расстроился, что стал сдуру говорить о деньгах, зарубежной клинике, поиске каких-то чудо-лекарств. Рогозина молча выслушала его истеричный монолог, успокаивающе похлопала по плечу и предложила вколоть ему успокоительного. Он тут же «протрезвел», долго и нудно извинялся, пытаясь в глазах докторицы прочесть какую-то уверенность в том, что все будет хорошо. Но Рита Юрьевна смотрела строго, без сочувствия, но и без осуждения. И все равно Костина, когда он вспомнил эту безобразную сцену, уже сидя в машине, бросило в жар — с ним такое случилось впервые в жизни. Позор…

— Ну, что, продолжим? — перебил его мысли Брагин и нажал кнопку пульта.

— Вернемся к недавним событиям. Какого числа вы прибыли в город? Где в это время находился ваш отец?

— Двадцатого вечером. Отец в то время был еще в Москве. А у меня за два дня до этого случился казус с Аксиньей. Застукала нас с ее подружкой в постели. Меня с вещами выставила из квартиры, а через два дня сообщила, что покидает столицу навсегда. Отец, узнав об этом, высказался нелестно в мой адрес и намекнул, что не все гладко с Ямским, мой вариант с Аксиньей нужен для подстраховки. Он сказал, чтобы я быстро летел за ней и пытался помириться. Я сел в самолет, но цель у меня была не примирение, это было бы бесполезно даже пытаться, — я решил действовать самостоятельно и жестко.

— Что вы имеете в виду?

— Шантаж. Мне был известен о Ямском один факт. Отец признался как-то, что раскопал случайно правду о том, что на самом деле произошло с матерью Аксиньи. Я хотел обменять информацию на шахматы. Или же Аксинья узнала бы… Поверьте, это того стоило.

— Расскажите подробнее.

— Известно, что мать Аксиньи якобы уехала с любовником за границу и пропала. На самом деле мужик ее бросил и эмигрировал в Израиль один. Точнее, его заставили бросить женщину люди Ямского. Ее саму споили и вывезли куда-то за Урал. Ямской был в курсе, где она жила. То есть существовала с бутылкой в обнимку. Умерла мать Аксиньи года через два после так называемого изгнания. Ямской даже приехал на похороны, все оплатил и оградку на могилу через год поставил, как положено. Вот такой цинизм.

— Якунин не рассказал, откуда ему стали известны эти факты?

— От какого-то детдомовского дружка. Единственное, что знаю — он младше Ямского и еще то, что он хромает. Парень после выпуска из детдома устроился в Калиновке сторожем в пионерский лагерь. Там его нашел Ямской. Лагерь прикрыли в девяностых, мужик там жил на птичьих правах, пил. Ямской использовал алкаша для собственных потребностей. Похоже, мать Аксиньи какое-то время держали там. После их обоих: женщину и этого алкаша отправили в глухомань.

— Ваш отец сам рассчитывал использовать эту информацию?

— В том-то и дело, что нет. Сказал, что сам так же поступил бы с бабой, которая изменила. И добавил, что, не дай бог, Аксинья узнает. Вот это его волновало, пожалел «девочку».

— А вас, значит, не волновало?

— А должно? Не преувеличивайте нежность ее психики. Знаете, что сделала бы любящая дочь? Плюнула бы папаше в лицо за многолетнее вранье и перестала бы с ним общаться. А на мать ей уже давно было наплевать.

— Так вы, Коноваленко, применили шантаж?

— Не успел. Со дня моего приезда все пошло наперекосяк! Якимов еще был в Москве, я этим воспользовался, чтобы еще раз пошарить у него в доме. Был уверен, что шахматы он прячет там, не отнес он их в банк, соврал. А знаете, что меня удивило больше всего? То, что Ямской не хватился набора! Засунул в инструменты на даче и забыл, выходит? Или был настолько уверен, что их там никто не тронет? Даже о бомжах, которые шарят по дачам, не подумал!

— Обыскали дом отца?

— Не успел. Стемнело, отложил на утро. Проснулся от стука в окно. Выглянул — стоит приличный такой господин в костюме. У ворот — машина каршеринга.

— Он представился?

— Да. Но я и без этого понял, что передо мной Генрих Кох. Он спросил отца, я ответил, что я — сын, а отец в Москве. Он сразу извинился и ушел.

— Вы его остановили?

— Да, пытался спросить, что отцу передать, но тот лишь помотал головой. Мне показалось, что он был расстроен.

— Расскажите, как вы попали на дачу Ямских.

— Кох сел в машину, я — на мотоцикл, и — за ним. Он поехал не в город, а, как я потом понял, в направлении Стромиловского. Заехал на заправку…

— Время не помните?

— Что-то около десяти, наверное, у меня он был в начале десятого.

— Продолжайте.

— Я не удивился, когда он свернул к дачному массиву. Но удивился, когда он, не доезжая до въезда, свернул в лес. На дачу он пошел пешком.

— Вы знали местоположение дома?

— Только по описанию отца. Я там ни разу не был. Но и Кох, похоже, тоже. Ему, скорее всего, рассказали, как найти дачу. Я понял, что он заблудился, там дома почти все одинаковые, половина — заброшки. Наконец он остановился у одной калитки, нагнулся, потом открыл калитку ключом и прошел к дому. Опять нагнулся, из-под ступеней достал еще один ключ и открыл дверь. Я подошел к окну и увидел, что он стоит в узком коридоре перед открытым сундуком. Тут он поднял взгляд и заметил меня. Первой мыслью была — сбежать. Но любопытство взяло верх. Я уже догадался — о том, как найти набор, Коху подробно рассказал Ямской. Не отец же, в конце концов! Я спокойно зашел в дом, хотел с ним просто поговорить. Кох был уже в комнате. Я шагнул за порог, он встретил меня вопросом — где шахматы? И заявил, что кроме моего отца взять из сундука их было некому. И добавил, что я никуда не уйду, пока не приедет Якимов. «А там решим, что с вами обоими делать», — добавил он и усмехнулся. Жадный фриц! Я его толкнул, он упал.

— На спину?

— Да… то есть, нет… да не помню я! Да что вы меня путаете?! Какая разница? Он ударился головой, потерял сознание… Но он был жив!

— Вы обыскали карманы, Коноваленко, а после зачем-то перевернули его лицом вниз. Зачем? Чтобы добить? Сымитировать удар от падения?

— Не обыскивал я! И я не хотел убивать! Но он очнулся! Чем-то оцарапал мне ногу, когда схватил! До крови! А я хотел только сбежать! Да, я стукнул его… чем-то… и выбежал из дома. Он был жив, я слышал, как он кричит мне вслед! Байк оставался за поворотом, я сел и уехал в город. В Калиновку возвращаться не рискнул, потому что боялся, что Кох, когда очухается, будет искать меня там. Да еще и с Якимовым.

— Вы не подумали, что он мог заявить в полицию? Если бы остался жив?

— Не подумал! Я сбежал! Испугался!

— Нет, Коноваленко, вы сбежали не сразу. Сначала вы удостоверились, что Генрих Кох мертв. Так было?

— Не так, я не знал, то есть, как я мог… удостовериться?! Я не врач! Вообще не медик! Если он потом умер, не моя вина! Он был жив!

— Прекратите истерику, Коноваленко. Вы признаете, что убили Генриха Коха?

— Да. Но не намеренно. Так получилось.

— Вы знали о том, что Генрих Кох мертв, когда покидали дачу?

— Нет, не знал.

— Допустим. Продолжайте. Вы направились в город. Вы сразу связались с отцом?

— Нет, зачем? Выслушивать его упреки? Что полез поперек батьки? Нет уж, увольте. И что я должен был ему сказать? Что убил его друга детства? Я просто написал ему сообщение, что нахожусь в городе и сам разберусь с Ямским. Отец взбесился! Как я понял позже, вылетел ближайшим рейсом! Испугался, что я использую шантаж. Да, я намекнул ему, что собираюсь сделать это. И что? Другого способа забрать шахматы у отца Аксиньи не было.

— Когда вы встретились с отцом?

— Я снял посуточно квартиру на Набережной улице, почти у порта. По телефону сообщил ему адрес. После пяти он был уже у меня. Мы решили… точнее, я согласился понаблюдать за Ямским хотя бы сутки, начиная с завтрашнего утра. А уж потом встречаться с ним. Я был за то, чтобы настоять на встрече на нейтральной территории. Отец же высказал версию, что фигурки Ямской может хранить в офисе, в сейфе, потому что дома у него слишком много народа.

Я все время отслеживал поездку Аксиньи. Ямской с утра был в офисе, но в двенадцать отправился домой. Примерно через полтора часа подъехала на своем автомобиле Аксинья. С чемоданом и сумкой поднялась в квартиру. Не знаю, что там произошло, но через полчаса она в сопровождении какого-то парня вышла из подъезда. Он нес ее вещи. Пешком они дошли до соседнего дома. Я понял, что с отцом у Аксиньи что-то не заладилось. Вскоре парень вышел один, сел в джип и уехал. Ямской через какое-то время пешком вернулся в свой офис. Дальше за ним следил отец.

Я заснул, а когда проснулся, было уже темно. Отца не было, байка тоже. На столе лежала записка: «Я все сделаю сам, не вмешивайся». Честно говоря, я был уверен, что это лучший вариант, если два старых друга разберутся без моего участия. И даже не сомневался, что отец в конце концов применит-таки шантаж, другого пути все равно нет!

Когда он не вернулся к ночи, я даже не удивился — решил, что встреча затянулась. Спокойно лег спать. Но и утром отец не пришел. Дальше все вышло из-под моего контроля. Я по геолокации посмотрел, где Аксинья — она оказалась не в том доме, куда ее привел вчера парень. Теперь ее телефон находился совсем рядом с офисом отца. Я спокойно позавтракал, а когда вновь посмотрел геолокацию, телефон был выключен. Я пытался набрать отца, но тот не отвечал. Я пешком отправился к офису Ямского. Сквозь решетку забора увидел, что дверь в особняк опечатана. Вот тогда я понял, что отец во что-то вляпался. Что я мог сделать? Бежать в полицию, чтобы узнать, что случилось? Я решил ждать в квартире, когда папаша объявится сам и объяснит, что происходит.

Он вернулся лишь к вечеру. На мои вопросы отвечал односложно, о Ямском сказал только, что у того случился сердечный приступ, и они ни о чем не договорились. Я спросил, знает ли он, что офис опечатан? Он неохотно ответил, что отец Аксиньи скончался. И что он был на даче с Аксиньей, а там лежит труп Генриха Коха. И что, скорее всего, отправил на тот свет дружка сам Федор. Я не стал его разубеждать. А потом он признался, что рассказал Аксинье о шахматах. И объяснил, зачем отвез ее на дачу! Этот… глупец подумал, что она поможет найти тайник. «Я ей не оставил выбора, она вынуждена будет, она — моя сообщница», — заявил он. С чего он это вообще взял?! Я же был уверен, что Ямская сразу побежит в полицию. Так оно и вышло, да?

Отец сказал, что ему нужно пока скрыться, чтобы еще и меня не подставить, и уехал в Стромиловское, посчитав, что там его искать не станут — мол, заброшенных домов много, и байк спрячет, и сам схоронится. Я уже знал, что он безуспешно обыскал квартиру Ямского, поверив, что в офисе тот ценности не держит. В итоге — наследил, где только мог, раскрыл все карты перед дочерью конкурента и, в конце концов, пустил себе пулю в голову.

— Как вы узнали, что ваш отец мертв?

— Я поначалу думал, он просто не выходит на связь. Пока он маялся дурью в соседнем дачном доме, я изредка отслеживал перемещения Аксиньи, у которой вдруг включился телефон. Однажды она вновь оказалась на даче. Я подумал, что вот сейчас отец и Аксинья встретятся. Да и были сомнения — вряд ли она рискнула поехать туда одна. Звонил, хотел предупредить, но он не ответил. А через какое-то время она вернулась в город. Отец по-прежнему не выходил на связь. Да, я начал беспокоиться! На рейсовом автобусе доехал до Стромиловского. Осторожно подошел к тому дому, где прятался отец. Байк стоял в сарае. Через забор заглянул на соседний участок. Калитка была обмотана сигнальной лентой, дверь в дом — опечатана. Поняв, что полиция уже уехала, перелез через забор. Увидев кровь у калитки, я понял, что отца, скорее всего, подстрелили при задержании. И только от вас узнал, что он сам… На байке я вернулся в город.

Я был уверен, что остался за кадром. Кому придет в голову искать еще кого-то, когда вот он, преступник? Но я ошибся. Мне не стоило следить за Аксиньей, нужно было сразу возвращаться в Москву. Но я хотел попытаться наладить отношения. Мне казалось, она в горе может меня простить. Все-таки осталась одна… Когда я увидел в ее руках большой сверток в серой бумаге, а именно так его описывал отец, я решил, что шахматы нашли на даче после задержания отца. Видимо, он сам прятал их там?

— Нет, Коноваленко. Они все это время лежали в квартире подруги вашего отца в Москве.

— Какой еще подруги?! Он останавливался в хостелах!

— Как видно, он вам не очень доверял.

— Как и я ему…

— Коноваленко, скажите, вам известно, где находятся три шахматных фигуры, принадлежавшие Генриху Коху?

— А что, набор не полный? Ай-ай… Видите, папочка настолько мне не доверял, что спрятал-таки часть шахмат! Тогда и Аксинья не сможет его продать целиком! Вот ей облом! Нет, я не в курсе… да даже если б знал, не сказал! А вы все обыскали? Да? А… понятно! Нет, ничем помочь не могу!

— Юлия Артемовна, вам слово.

— Во-первых, о его признании в убийстве. Он заранее репетировал ответы, чтобы показать, что умысла не было. Вы сбили его с толку, но он не растерялся, а разозлился на свою очередную неудачу. И продолжал стоять на своем. Уже зная, что обманывает. Характерный признак, как я уже отметила ранее — широко открытые глаза и прямой взгляд. После того, как понял, что «фокус не удался», начал отвечать, почти не задумываясь перед ответом.

Второй момент, что касается шахмат. С уверенностью могу сказать, что место их нахождения ему не известно. Он не смог скрыть радости и торжества по поводу того, что Аксинья не сможет обогатиться. Это его даже привело в восторг. Но! Задумавшись на мгновение после слов об обыске, он резко сменил тон. Могу утверждать, что у него имеется предположение, где можно искать шахматы. Какое-то место, о котором он хотел сказать, но не сказал. Подумайте, где это может быть? Что не обыскивали? Емкости для воды, сложенный в кучу садовый инвентарь, старая одежда, сарай, где Якимов прятал байк …

— Или сам байк… — Костин посмотрел на Юдина. — Где мотоцикл сейчас?

— На штрафстоянке РОВД. Но его осматривали, Сергей Игоревич.

Костин не просто так вспомнил байк…

— Я в курсе. На фото, которое предоставила Аксинья, явно был виден мотокофр, установленный за задним сиденьем. Небольшой, но вместительный багажник. Но на байке, который забрали из двора дома, его не было! Вопрос — где сейчас кофр? При обыске нигде не был обнаружен. Остается съемная квартира Коноваленко. Нужно проверить, — Костин вопросительно посмотрел на полковника.

— Действуйте, — приказал Брагин. — Юлия Артемовна, благодарю за помощь. Без вас этот вопрос так и остался бы открытым.

* * *

Милорада смотрела на бабку Марию и не узнавала ее. Куда делась властная, все еще статная и моложавая женщина, которую она всю жизнь боялась? Что за смиренная старушка сидит перед ней, сгорбившись и не поднимая глаз?

— Поверить не могу, бабушка, ты все знала и молчала?! И с каких пор? Как ты догадалась?

— Как поселились здесь, так и догадалась — Аксиньин портрет у Федора в комнате увидела. Копия же бабки своей! Ты до конца уж меня послушай, Милка…

Милорада выслушала, с каждым словом все больше приходя в ужас.

— Ты должна все это повторить при всех, и при Аксинье тоже!

Бабка подняла голову испуганно посмотрела на Милораду.

— Если она узнает, выгонит! Куда мы пойдем, Милушка? Ты ж беременная! Побойся бога! Молчи!

О беременности она бабке не говорила… «Милушка? Это я, что ли? Впервые в жизни слышу!» — испугалась вдруг Милорада, но не реакции Аксиньи на информацию, а за бабку — ей показалось, что та готова расплакаться. Это бабка Мария?! Жестокая, равнодушная старуха, которая никогда, ничего и никого не боялась, ни с кем не считалась и поступала всегда по-своему.

— Успокойся. Аксинья не такой человек, чтобы выставить нас под влиянием настроения. Живем неделю спокойно, она даже не заходит. Ей сейчас не до нас.

И, словно наперекор ее словам, раздался звонок в дверь, и тут же заскрежетал ключ в замке. Аксинья…

— Это она! — воскликнула бабка Мария. — Заклинаю, молчи, Милка! Не то прокляну!

«Ишь, ты, ожила! Ну, артистка!» — улыбнулась Милорада и успокоилась — бабка осталась прежней, Милушка вновь стала Милкой, посыпались проклятья.

— Привет. У меня к тебе дело. Пошли, пошепчемся! — Аксинья скинула кеды, сунула ноги в тапки и прямиком направилась в детскую.

Сразу, как закончились приключения с шахматами, Милорада занялась поисками квартиры. Искать подходящее жилье оказалось сложно, она то и дело нарывалась на мошенников, предлагавших заключить вслепую договор найма, внести предоплату, а уж потом, собственно, почему-то поздно вечером, идти смотреть квартиру. Она ходила по конторам, встречалась с риелторами, но реальных за неделю посмотрела всего три квартиры, но и те были на окраине города. Хорошо, что Костин нашел ей работу административного офис-менеджера у знакомого предпринимателя. Но приступить к ней она могла только через две недели — прежний специалист уходила в декретный отпуск. Пришлось Костину напомнить, что и она работать сможет не дольше семи месяцев. «Твой будущий начальник в курсе. И его это устраивает — ему нужен как раз временный работник».

Аксинья, узнав, что Милорада ищет квартиру, произнесла загадочное «ну-ну», и тема эта больше ею не поднималась. Жила Ксюша у Толика «в кладовке со всеми удобствами», как выражалась, смеясь, но, видимо, ее это устраивало.

Милорада все это время помнила о том портрете, что они нашли у бабки Марии, но Аксинья вопрос не поднимала, Мила одна боялась к бабке даже сунуться. Дождалась, пока та сама не начала разговор со слов: «Не ты, ли, Милка, у меня шарила в чемодане?». Она хотела уже сказать «нет», но неожиданно любопытство победило страх перед старухой, и она кивнула. Бабка посмотрела на нее внимательно, а Мила, осмелев, рассказала о находке и потребовала признаться, откуда у нее портрет родственницы Федора? И, неожиданно осмелев, добавила: «Не скажешь, сдам в богадельню!»

Эффект был ошеломительным — бабка Мария побледнела и схватилась за сердце. Переждав минуту, удостоверившись, что с той все в порядке, Мила строго произнесла: «Я слушаю тебя, говори!»

Рассказ был коротким, но суть его — чудовищна. И, сколько бы бабка не просила молчать, Милорада считала, что скрывать такое от Аксиньи было нельзя.

— У меня тоже есть, что сказать, — вздохнула Милорада. — Но давай, начинай ты.

— Вот, передай Ладе, увидела в магазине, не могла пройти, такие милашки. Котокуб называется, — Аксинья достала из пакета двух мягких плюшевых котиков в виде куба с глазами и ушками. — Говорят, еще черные бывают. Но зачем ребенку черный, а? Вот и взяла рыжего и белого.

— Спасибо, Ксюша. Придет с прогулки, обрадуется. Что у тебя за дело?

— Дел — два, вот так. Завтра прилетают сыновья Генриха Коха. Я передам им их фамильную ценность, эти чертовы шахматы, из-за которых умер отец. Все, вопрос будет закрыт.

— Это правильное решение, Ксюша, ты умничка. А что еще? — спросила Мила с улыбкой, соображая, как деликатнее преподнести Аксинье свои новости.

— Короче, мы тут с Птицей посоветовались, и я решила — не ищи квартиру, живите здесь, сколько хотите. Тем более, отец, как оказалось, купил мне квартиру в девятиэтажке у речного вокзала. Сто сорок метров, панорамные окна, два санузла, четыре спальни, кухня-гостиная. Что мне в ней делать? Толик считает, что плодиться и размножаться. В принципе, он прав — в его кладовке детям места нет. А я хочу двоих, нет — троих, чтобы братья, сестры…

— Так он тебе предложение сделал?

— Давно, еще в школе учились. Я думала, не всерьез, а оно вот как получилось, повторил. А я вдруг согласилась, — почему-то с грустью ответила Аксинья. — Говорят же, бойся своих желаний, они сбудутся. В детстве мечтала, чтобы жить в большой семье, с братом, сестрой, тетушка чтоб была, бабуля и дед. У меня не срослось, даже мамы не было. Похоже, что у моих детей будут и деды, и родня многочисленная со стороны Снегиревых. А за тетку и ты сойдешь, согласна? — рассмеялась Аксинья, а Мила кивнула.

— Знала бы ты, как ты близка к истине. Возможно, мы с тобой кузины, Аксинья. А наши папы — братья по отцу, — выпалила она на одном дыхании, чтобы не передумать и рассказать всю правду.

— Как это?!

— Бабка меня убьет, но и черт с ней… Помнишь портрет женщины, на которую ты похожа? Это действительно мать Федора. А мужчина, которому она подарила фото, — мой родной дед Марко Лазо.

— Не поняла… бабку расколола, Мила? Сильна! Давай все по порядку, нужно разобраться.

— Сегодня говорила с ней, так получилось. Она выложила все, но сейчас я думаю, лучше бы уж в могилу эту тайну унесла.

— Да ты что?! Нет! А мы с тобой мучились бы?! Нет уж! Говори!

— Бабка Мария, в девичестве Алоу, и Марко Лазо были предназначены друг другу с детства, их родители дружили. Они поженились в шестьдесят пятом, им было по двадцать лет. А через два года Марко безумно полюбил девушку. Звали ее Мирра Снегур. Это она на портрете, твоя бабушка по отцу.

Мирра была из семьи кадровых разведчиков, и отец, и мать работали на BND, то есть на федеральную службу разведки Германии. И Мирру уже готовили к заброске в Советский Союз. Партнером по браку для нее готовился стать Андриан Груббер. Мирра и Марко Лазо тайно встречались два года, но в семидесятом им пришлось расстаться — в начале года Мирра Снегур и Андриан Груббер с документам на имена Миры и Андрея Ямских перешли границу. Кстати, перевод фамилии Груббер с немецкого — яма…

— Вот почему такая подпись на фотографии — на память…

— Да, и еще факт — когда расстались, Мира была уже беременна.

— Папой?

— Да.

— И что? Мира и Андрей женаты, ребенок родился в законном браке. Ведь наверняка все документы советского образца у них были, и свидетельство о браке тоже. В чем подвох?

— В отце Федора. Бабка уверена, что это не Андрей Ямской, то есть не Андриан Груббер.

— Стоп. Получается, Марко Лазо может быть отцом обоих мальчиков — Федора и Богдана? Вот это поворот! Тогда мы с тобой и вправду двоюродные сестры! И я — тетка твоей Лады! — развеселилась Аксинья.

— Что ты веселишься, Ксюша! Выходит, я спала со своим родным дядей и теперь ношу его ребенка! — в отчаянии воскликнула Милорада.

— Ты беременна? — прошептала Аксинья, бледнея.

— Да, семь недель, вчера была у врача. Что теперь делать, ума не приложу!

— Почему Мирра не осталась с любимым? Зачем поехала в Союз, где они с мужем все равно провалили задание, и их арестовали и расстреляли? И как ее отпустил Марко?! Почему не сбежали вдвоем куда-нибудь?

— Я думаю, тут бабка поработала, приворожила мужа. Ты же видела свадебную фотографию — понятно, что от такой уродины любой сбежал бы. Марко был рядом с ней явно не по доброй воле. Мой отец Богдан родился на год позже твоего, в семьдесят первом. Ксюша, мне придется избавиться от…

— И думать не смей! Так, Мила, не раскисать! Пока поверим бабке. Будем исходить из того, что мы с тобой — родственники. Нужно сделать генетическую экспертизу для выявления степени родства. Одевайся, поехали!

— Прямо сейчас?

— Нет, Мила, когда живот на лоб полезет! Хочешь страдать всю беременность от неизвестности? Едем!

Милорада схватила сумку и поспешила за Аксиньей. Они уже открывали дверь, когда в коридор из комнаты вышла бабка Мария.

— Все-таки рассказала! — упрекнула она сходу Милораду. — Аксинья, куда ты ее тащишь?

— Что не понятно? Делать ДНК-тест! Вы же утверждаете, что мы родственники. Или… не так?! Ну-ка, говорите! Что вы скрыли от внучки?

— На, читай.

Только сейчас Мила увидела в руках старухи конверт. Она вынула бланк, Аксинья тут же пристроилась рядом.

— Федор Андреевич Ямской… Милорада Богдановна Светличная… вероятность родства ноль процентов! — зачитала вслух Аксинья. — А-а-аа, какое разочарование, Милка, ты мне не сестра! — Рассмеялась она.

— Что же ты мне голову морочила?! Ты знаешь, что я пережила?! — набросилась Милорада на бабку, подойдя к ней вплотную.

— Эй, родственники, брейк! Мила, побереги… здоровье младенца! А вы, бабуля, зачем такую гадость с внучкой учинила, а? Чего хотели добиться? Чтобы от ребеночка избавилась? Мила, она, — Аксинья ткнула пальцем в бабку, — знала о твоей беременности?

— Знала…

— Ну, ведьма! Злыдня! Мила, на твоем месте я сдала бы ее в дом престарелых! Прямо сейчас и в самый плохой! А еще лучше — в дурку! Там ей самое место! — разбушевалась Аксинья.

А Мила, почувствовав вдруг приятную слабость, душевное спокойствие и тихую радость от того, что все так разрешилось, отошла на безопасное расстояние от бабки Марии и размахивающей возмущенно руками Аксиньи. Она стояла, прислонившись к стене спиной и поглаживая живот, где пока крошечной точкой, еще не человечком, жил ребенок от любимого мужчины. Он будет похож на Федора, на Аксинью, в их породу! В этом Мила не сомневалась…

Она не заметила, как ушла к себе бабка.

— Мила… а я придумала подарок своему братику…

— Почему братику? А, если…

— Никаких «если»! Девиц разных возрастов у нас в семействе … Лада — раз, ты — два, я… и еще… итого — пять! А мужик пока один — Птица. То есть мой Снегирев. Да и тот, извините, на птичьих правах! Не муж, а так… петух в курятнике! Так что братику я подарю вот эту квартиру… и голубую коляску…

— А если все же родится девочка? — улыбнулась Милорада.

— Ну что ты заладила… девочка… ну, коляска будет розовая, и кроватка, как у принцессы. В детскую поставишь, к Ладе. Чтобы сразу привыкала, что у нее теперь есть младшая сестра!

— Но тогда пацанов рожать придется тебе, Ксю… — с облегчением произнесла Мила.