2

Когда Марк, наконец, обмяк на её груди, тяжело и хрипло дыша, тишина сада вернулась к ним, став почти оглушительной. Плач младенца стал тише, переходя в ритмичное, требовательное похрюкивание. Марина лежала неподвижно, чувствуя, как по телу разливается странная, тяжелая пустота, смешанная с абсолютным изнурением. Она смотрела в просветы между листьями яблони, где небо оставалось равнодушно-голубым, и пыталась осознать, что только что произошло.

— Нам нужно... — начала она, но голос сорвался, превратившись в идиотский шепот. — Нам нужное унести его в дом. Сейчас же.

Марк медленно поднялся, его движения были ленивыми, почти кошачьими. Он аккуратно взял ребенка, который всё еще был покрыт белым налетом, и прижал его к себе, чтобы согреть. Глядя на него — обнаженного, потного, с безумным блеском в глазах — Марина почувствовала укол страха. Не за ребенка, а за то, что эта сцена, этот хаос из плотских утех и крови, навсегда изменил что-то внутри неё. Она больше не была просто женой и матерью; она была кем-то, кто только что переступил черту, за которой обыденность кажется серой и мертвой.

Она с трудом поднялась, опираясь на ствол дерева. Ноги всё еще подкашивались, а платье, испачканное в траве и околоплодных водах, выглядело как тряпка. Марк помог ей встать, его рука всё еще крепко сжимала её талию, словно он боялся, что она исчезнет, если он отпустит её хотя бы на секунду. Они двигались к дому в странном, молчаливом согласии, два сообщника в преступлении, которое не имел свидетелей, кроме этого старого сада.

Внутри дома царила обманчивая тишина, которая теперь казалась почти издевательской. Марина, придерживая платье, которое теперь едва ли можно было назвать одеждой, вошла в гостиную, чувствуя, как холодный кафель пола обжигает ступни. Марк шел следом, бережно прижимая к себе сверток из ее старого платка. Он выглядел странно: его взгляд всё еще был затуманен остаточным возбуждением, но в то же время в нем читалась какая-то пугающая уверенность. Он не был просто любовником, он стал свидетелем и соавтором этого хаоса.

— Быстро, в ванную, — прошептала она, голос которой звучал чужим и надтреснутым.

Они вошли в светлую, кафельную комнату, где запах дорогого мыла и чистоты вступал в резкий конфликт с запахом пота, крови и первобытной страсти, которые они принесли с собой из сада. Марина почти рухнула на край ванны, глядя, как Марк аккуратно опускает младенца на чистое полотенце. Ребенок снова закричал — громко, требовательно, заполняя всё пространство комнаты. Этот звук теперь не возбуждал, он стал сигналом тревоги. Марина почувствовала, как в висках начинает стучать пульс: до возвращения Артема оставалось совсем немного времени.

Марк, however, не спешил выходить из образа. Пока Марина дрожащими руками пыталась обмыть ребенка, он подошел к ней сзади. Его руки, всё еще пахнущие садом и кожей, уверенно легли на её плечи, сжимая их с той же собственнической силой, что и под яблоней. Он прижался губами к её мокрому затылку, и Марина почувся, как по позвоночнику снова пробежала дрожь. Несмотря на весь ужас ситуации, её тело предательски откликнулось на его прикосновение; эхо того дикого секса всё еще вибрировало в её мышцах, отказываясь уступать место материнскому спокойствию.

Марк не просто обнимал её — он медленно перевел руки вниз, нагло и уверенно касаясь её бедер, которые всё еще дрожали от перенесенного шока. Марина хотела оттолкнуть его, напомнить о том, что они находятся в стерильном пространстве ванной комнаты, а в нескольких метрах за дверью может оказаться кто угодно. Но вместо этого она лишь сильнее прижалась спиной к его груди, позволяя себе еще несколько секунд этой запретной близости. Его дыхание, горячее и тяжелое, обжигало ей ухо, создавая иллюзию того, что они всё еще там, в траве, под сенью яблони.

— Ты всё ещё такая горячая, — прошептал он, и в его голосе слышалась неприкрытая жажда. Он не пытался быть осторожным; он хотел напомнить ей, что даже после рождения ребёнка она принадлежит ему.

Марина резко выдохнула, когда его пальцы нашли ту самую точку, которая только что привела её к экстазу в саду. Она вскрикнула, но звук вышел приглушенным, почти кошачьим. В этот момент младенец, который уже был обмыт и завернут в чистое полотенце, снова зашелся в громком, требовательном плаче. Этот звук подействовал на Марину как ледяной душ. Она резко отстранилась от Марка, едва не потеряв равновесие, и подхватила ребёнка на руки, прижимая его к своей обнаженной груди.

— Прекрати... пожалуйста, прекрати, — выдохнула она, глядя на Марка. Он стоял, прислонившись к кафельной стене, с легкой, торжествующей улыбкой на губах. Он выглядел абсолютно довольным собой, в то время как Марина чувствовала себя так, словно её только что пропустили через мясорубку страсти и боли.

Марк не шевельнулся, продолжая рассматривать её с тем же хищным интересом, с каким смотрел на неё в саду. В его глазах всё ещё плясали искры того безумия, что только что вытеснило из их жизни всякую логику и приличия. Он медленно провел рукой по своему бедру, стягивая с себя остатки одежды, совершенно не заботясь о том, что они находятся в доме, где в любой момент может появиться её сын. Для него этот дом перестал быть чужим пространством; он сделал его своим, отметив его своим присутствием, своим запахом и тем хаосом, который они вдвоем создали.

— Посмотри на него, Марина, — тихо сказал он, кивнув на младенца. — Он родился из этой страсти. Ты думаешь, что сможешь просто стереть всё это, как только закроешь дверь в ванную?

Марина не ответила. Она лихорадочно пыталась привести себя в порядок, набрасывая на плечи халат, который казался ей сейчас слишком тяжелым и грубым. Её тело всё ещё пульсировало; каждое движение отзывалось тупой, тягучей болью внизу и странным, не угасающим жаром в центре груди. Она чувствовала себя разделенной на две части: одна была матерью, которая должна была сейчас заботиться о новорожденном, а вторая — женщиной, которая всё ещё жаждала прикосновений этого мужчины. Этот внутренний раскол пугал её, но в то же время приносил извращенное удовлетворение.

— Тебе нужно уйти, — наконец выдохнула она, хотя её голос звучал совершенно неубедительно. — Артем скоро вернется. Если он увидит тебя таким... если он почувствует что-то...

Марк не сдвинулся с места. Вместо того чтобы начать одеваться, он сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Его взгляд медленно скользнул по её шее, спускаясь к краю халата, который едва прикрывал её обнаженную грудь, где теперь прижимался младенец. Он протянул руку и медленно, почти невесомо, коснулся пальцем её нижней губы, заставляя Марину замереть. В этом жесте была пугающая уверенность человека, который знает, что он только что завладел чем-то гораздо более глубоким, чем просто её телом на один afternoon.

— Ты ведь знаешь, что не сможешь просто вычеркнуть меня, — прошептал он, и его голос стал ниже, приобретая тот самый обволакивающий тон, который заставлял её забыть о приличиях в саду. — Теперь каждый раз, когда ты будешь смотреть на этого ребенка, ты будешь вспоминать, как мы дрожали от возбуждения в тот самый момент, когда он появлялся на свет.

Марина почувствовала, как по телу снова пробегает электрический разряд. Это было почти физически ощутимо — смесь стыда и неодолимого влечения. Она хотела закричать на него, чтобы он замолчал и немедленно исчез, но вместо этого она лишь сильнее прижала к себе сына, чувствуя, как сердце младенца бьется в унисон с её собственным, всё еще не успокоившимся после экстаза. Она была на грани обморока от эмоционального перегруза: только что она перешла из состояния дикой, животной страсти в состояние абсолютной ответственности за новую жизнь, и этот переход был слишком резким, слишком болезненным.

Внезапно тишину дома прорезал звук открывающейся входной двери. Резкий, четкий хлопок — Артем вернулся.

Марина вздрогнула, едва не выронив ребенка. Звук захлопнувшейся двери прозвучал как выстрел, возвращая её из пространства первобытного хаоса в реальность семейного дома. Сердце забилось в горле, а внизу живота всё ещё пульсировала тягучая, горячая память о Марке. Она перевела взгляд на него — он даже не вздрогнул. Напротив, на его лице застыло выражение ленивого торжества. Он стоял почти обнаженным, совершенно не заботясь о том, что через несколько стен от него находится десятилетний мальчик.

— Мам! Я вернулся! — раздался голос Артема из прихожей. Голос был обычным, детским, но сейчас он казался Марине громом, который мог обрушить весь её карточный домик.

— В комнате! — крикнула она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Артем, подожди в своей комнате, я сейчас выйду!

Она лихорадочно огляделась. Ванная комната была залита светом, и в этом свете всё казалось слишком явным: её растрепанные волосы, красное лицо, расстегнутый халат и Марк, который продолжал смотреть на неё с нескрываемым вожделением. Она чувствовала себя разоблаченной, даже если никто не видел её наготы. Ей казалось, что запах их недавнего безумия — смесь пота, дождя и секса — пропитал стены, и любой, кто войдет сюда, мгновенно всё поймет.

— Одевайся, черт возьми! — прошипела Марина, ее голос сорвался на свистящий шепот.

Марк, наконец, соизволил последовать ее приказу, но делал это с нарочитой медлительностью, словно наслаждаясь ее паникой. Он натягивал одежду, не сводя с нее глаз, и в каждом его движении сквозило осознание своего абсолютного доминирования над ситуацией. Он знал, что сейчас она полностью зависит от него, от его способности притвориться «дальним родственником», пока она пытается собрать по кусочкам свою развалившуюся реальность.

Марина тем временем пыталась привести в порядок младенца, который, почувствовав холод в ванной, снова начал громко требовать внимания. Она hurriedly завернула его в плотное полотенце, стараясь не обращать внимания на то, что ее собственные руки все еще мелко дрожат. Каждый вдох давался ей с трудом; воздух в комнате казался слишком густым, пропитанным остатками их общего возбуждения. Она чувствовала, как внизу живота все еще пульсирует та самая тягучая, темная жажда, которую Марк пробудил в ней, и этот контраст между ролью заботливой матери и образом дикой любовницы почти доводил ее до исступления.

— Я сейчас выйду, — крикнул Артем, и звук его шагов стал ближе.

Марина в последний момент успела затянуть пояс халата, почти задыхаясь от спешки. Она бросила на Марка предостерегающий взгляд, но тот лишь едва заметно подмигнул ей, застегивая рубашку. Его лицо, всё ещё раскрасневшееся от возбуждения, выражало абсолютное спокойствие, граничащее с дерзостью. Он стоял у стены, прислонившись к ней с той же расслабленной уверенностью, с которой только что входил в её тело, и этот контраст заставил Марину вздрогнуть.

— Мам, почему в ванной так шумно? — голос Артема прозвучал уже совсем рядом, за дверью. — И почему ты так долго?

Марина резко обернулась к младенцу. Ребенок, почувствовав тепло её кожи, немного затих, но всё ещё продолжал издавать требовательные, приглушенные всхлипы. Она прижала его к себе, стараясь скрыть его под полой халата, и глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в коленях. Её тело всё ещё помнило каждое движение Марка, и эта физическая память была почти осязаемой, как горячий отпечаток на коже.

— Всё хорошо, милый! — крикнула она, стараясь придать голосу обыденный тон. — Просто... всё случилось очень быстро. Иди на кухню, налей себе сока, я сейчас выйду!

Марина осторожно приоткрыла дверь ванной, стараясь контролировать дыхание. Артем стоял в коридоре, засунув руки в карманы шорт и с любопытством глядя на мать. Его детский взгляд, чистый и прямой, на мгновение заставил её сердце пропустить удар. Она чувствовала себя преступницей, пойманной на месте преступления, хотя единственным свидетелем был этот ребёнок, который ещё не понимал сложности происходящего.

— Ого, а что это? — Артем округлил глаза, заметив белый сверток в её руках. — Мам, ты что, уже родила?

Марина замерла. Она не успела даже придумать объяснения, как младенец в полотенце снова издал громкий, требовательный крик. Этот звук, который должен был вызвать только нежность, сейчас казался ей сигналом тревоги, announcing о начале новой, совершенно неконтролируемой главы её жизни. Она попыталась улыбнуться, но губы её всё ещё горели от поцелуев Марка.

— Да, милый... всё произошло очень быстро. Только что, — она заплеталась в словах, чувствуя, как в спину ей смотрит Марк.

Марк вышел из тени ванной комнаты в тот самый момент, когда Артем попытался подойти ближе, чтобы рассмотреть брата. Он сделал это с нарочитой непринужденностью, заложив руки в карманы брюк. Его взгляд, всё еще подернутый дымкой недавнего экстаза, скользнул по Марине, задерживаясь на её приоткрытом халате чуть дольше, чем следовало бы «дальнему родственнику».

— Ну что, чемпион, поздравляю с новым званием, — голос Марка прозвучал низко и вибрирующе, наполненный той же уверенностью, с которой он властвовал над телом Марины в саду.

Артем замер, переводя взгляд с дяди на мать. Мальчик был внимательным, и в его глазах мелькнуло недоумение: он видел, что мать выглядит странно — её лицо пылало, дыхание было неровным, а волосы, обычно аккуратно уложенные, представляли собой хаотичный узел. Но ребенок не мог знать, что эта странность вызвана не только родовым стрессом, но и остаточным жаром дикого секса.

— А почему вы оба такие потные? — спросил Артем, прищурившись. — Вы что, в саду бегали?

Марина почувствовала, как холодный пот пробежал по спине. Вопрос десятилетнего сына, заданный с обезоруживающей детской прямотой, едва не выбил почву у неё из-под ног. Она всё ещё ощущала, как её тело пульсирует, как внизу живота всё ещё теплится тот самый жар, который Марк разжёг в ней всего несколько минут назад. В этот момент ей казалось, что весь мир видит её насквозь — видит каждую отметину на её коже, каждый след их безумия.