Утро началось не с будильника, а с резкого, бесцеремонного стука в дверь.

— Вставай, «столичная». Коровы сами себя не выгуляют, — голос деда был сухим, как треск валежника под ногами.

Я разлепила веки. Тело отозвалось глухой болью — старая перина за ночь превратилась в камень. Часы на айфоне показывали пять тридцать утра. В это время в моем «прошлом» я обычно только возвращалась из клубов или ворочалась в шелковых простынях, пытаясь заглушить снотворным очередную ссору с Виктором.

Я натянула старые треники, которые нашла в шкафу, и вышла во двор. Воздух был ледяным, пахло росой и навозом.

— На, — бабушка протянула мне эмалированное ведро с зерном. — Кур покормишь. Только к гусям не суйся, они у нас с характером.

Я взяла ведро. Куры казались безобидными, пока я не зашла в загон. Десятки пернатых существ с безумными глазами бросились мне под ноги, хлопая крыльями. Я инстинктивно отпрянула, рассыпав половину зерна на свои кроссовки.

— Ну чего ты замерла? — Бабушка наблюдала за мной с крыльца. Она не смеялась, но в её прищуре было столько скепсиса, что мне стало тошно. — Они тебя не съедят.

Я стиснула зубы и шагнула вперед. Но настоящая проверка ждала меня у корыта с водой. Пятеро гусей, огромных, белоснежных и невероятно надменных, преградили мне путь. Самый крупный — вожак — вытянул шею, зашипел так, что у меня мурашки пошли по спине, и двинулся на меня.

— А ну пошел! — Крикнула я, но голос сорвался.

Гусь не оценил мой столичный авторитет. Он ударил клювом по моему кроссовку, и я, взвизгнув, отскочила назад, едва не перевернув ведро.

— Боится… — тихо сказал дед, проходя мимо с вилами. — Своих корней боится, мать. Что с неё взять. А раньше ведь не боялась.

Эти слова обожгли сильнее, чем гусиный клюв. Мне было не выносимо видеть и слышать, как холодно ко мне здесь относятся. Да, может быть, я это заслужила. Может быть без «может быть». Да что там, заслужила. Сама виновата. Но как же хочется той заботы и тепла, что окружали меня в этом доме все мое детство и юность.

Ничто не дается просто так. Я должна была заслужить нормального к себе отношения. Я должна доказать, и в первую очередь себе, что я та самая девчонка, которая была душой этого старого уютного дома. И я сделаю это! Во что бы то ни стало.

Если бы я знала, что меня ждет впереди, я бы, наверное, так не думала…

Весь день превратился в бесконечный марафон унижений. Сначала свинарник — запах там был такой, что меня едва не вывернуло наизнанку. Я чистила навоз, стараясь не дышать, пока пот заливал глаза, разъедая дорогой тональный крем. Потом огород.

Дед выделил мне делянку с картошкой, заросшую вьюнком.

— Полоть умеешь? Или только в маникюрных салонах пальцы гнуть? Забыла небось, как с грядками обращаться?

Я не ответила. Села на корточки и начала рвать траву. Через час спина перестала разгибаться. Через два — на ладонях, несмотря на мои тонкие кожаные перчатки, лопнули первые мозоли. Я смотрела на свои руки. Идеальный французский маникюр был безнадежно испорчен: лак облупился, под ногти забилась жирная, черная земля.

Бабушка подошла к обеду, принесла кружку холодного кваса. Села рядом на скамейку, долго смотрела, как я сражаюсь с очередным корнем.

— Зачем вернулась-то, Ариша? — Спросила она вдруг тихо, без обычной колкости. — Ведь не по любви к земле приехала. Бежишь от кого?

Я замерла. В горле встал ком. Я вспомнила лицо Виктора, его холодный приказ «избавиться от проблемы» и то, как я уходила из его пентхауса с одним чемоданом, чувствуя себя пустой оболочкой.

— Просто… некуда больше, баб Надь, — выдохнула я, не поднимая глаз. Слезы едва не вырвались потоком из глаз, но я выдрессированным умением заставила их не идти.

Бабушка вздохнула, хотела дотронуться до моего плеча, но в последний момент отдернула руку. Словно боялась, что если она сейчас меня пожалеет, а я завтра снова исчезну, то её сердце окончательно разлетится на куски.

— Понятно, — сухо бросила она, поднимаясь. — Допалывай. К вечеру еще корову встречать.

Черт! За утренними делами, я так и не проводила корову в стадо. Дед сам управился и больше меня не просил, доверив менее важные дела. Новую возможность реабилитироваться с коровой я не должна профукать.

К восьми вечера я не чувствовала ног. Я зашла в дом, едва передвигаясь. На кухне тикали старые часы, дед чинил какую-то упряжь, бабушка вязала. Они не звали меня к столу, не спрашивали, как я. Просто молчали, создавая вокруг меня вакуум, в котором я была обязана выжить сама.

Я доползла до своей комнаты и рухнула на кровать прямо в одежде. Сил не было даже на то, чтобы смыть грязь с лица. Есть совершенно не хотелось.

На тумбочке завибрировал телефон. На экране высветилось: «Игорь».

Он звонил раз, другой, третий. Экран вспыхивал, освещая темные углы комнаты, но я не могла даже протянуть руку. Звук мелодии казался чем-то из другой галактики — далеким, навязчивым и совершенно ненужным.

Я закрыла глаза. Перед мысленным взором стоял не Игорь в его начищенной «Ниве», и не Виктор в дорогом костюме. Я видела Артёма. Его спокойные руки, испачканные мазутом, и его слова о том, что земля всегда отдает сторицей.

«Интересно, — подумала я, засыпая, — а что эта земля может отдать мне, кроме боли и усталости?»

Телефон затих. Последнее, что я услышала перед тем, как провалиться в беспамятство — это далекий, приглушенный крик того самого гуся во дворе.