В квартире меня встречает щуплая бабулька. Удивленно замираю на пороге, я ожидала увидеть цепкого риелтора, с которым переписывалась, договариваясь о встрече. — Это я вам писала, — роняет старушка. — Проходите, осматривайтесь. — Хорошо. — Хочу разуться, но она жестом руки просит не делать этого. — Здесь уборка нужна. Признаюсь честно, фотографии в интернете и реальное положение дел — отличаются. Но потому и цена такая. Вы первая откликнулись, вас и ждала, а так спрос велик. Бабуля, несмотря на возраст, довольно… продвинутая. Смотрю квартиру и немею от шока. Мебель устаревшая. Все в пыли. Окна такие грязные, что ничего не видно. — Здесь же жить невозможно, — развожу руки в стороны. — Как так? — Ну, дорогуша, — усмехается она беззубым ртом. — Зато, считай центр. И цена — таких нет и в помине. Даю вам час на раздумье. А потом приглашаю других. Уверенная, что ноги моей здесь больше не будет, иду в отказ и разочарованно ухожу из квартиры. Иду по лестнице, а перед глазами до сих пор картина: паутина по углам и пыль, мусор, грязь. Запах лекарств и забвения. Отчаяние сжимает горло. Это дно. Полное и окончательное. А на улице упираюсь взглядом в его машину. И не придумав ничего лучшего, иду прямиком к нему. Как магнитом притягивает! Это безумие, саморазрушение, но ноги несут сами! — Я все, — говорю зачем-то, открывая пассажирскую дверь и потирая ладони. — Холодно! Бр-р! Он удивленно вскидывает голову. И чего он тут разлегся? Неужели меня ждал? Эта мысль заставляет сердце екнуть с опасной надеждой. — Вы не уехали? Почему? — спрашиваю, вскинув брови, пытаюсь играть в беззаботность, которую не чувствую. Врунишка! — Как видишь, я здесь. Быстро ты, — отвечает, игнорируя мой второй вопрос. — Садись, довезу до гостиницы. И я сажусь. Хотя вполне могла отказаться. Должна была. Но внутри все ноет от одиночества и тоски, и его присутствие — как наркотик, который на время заглушает боль. Вредный. Смертельно опасный, но такой сейчас необходимый. — Как квартира? — его голос тихий. Спокойный. Чарующий. Он вкрадывается под кожу. — Отличная! — вру зачем-то, глядя в окно на проплывающие огни. — Завтра переезжаю. Хочу поскорее начать новую жизнь. — Сама слышу фальшь. Он молчит пару секунд, и тишина в салоне становится густой, напряженной. — Может сейчас? У тебя же вещей немного? — он не смотрит на меня, но я чувствую его внимание всей кожей. Он знает. Конечно же он знает, что я вру. — Нет, завтра! — отбиваю торопливо. — После работы сразу. Сегодня устала, да и оплачена у меня еще гостиница. Не думаю, что они вернут деньги. — Понял, хорошо, — не спорит, выворачивая на дорогу. Его покладистость злит еще больше. Почему он не давит? Почему не заставляет признаться в провале? Это было бы честнее. Едем молча. Мне неловко с одной стороны, а с другой... Да к черту всё! Чувство собственного достоинства уже где-то там, в пыльной квартире с бабушкой-риелтором. Остался только голый, дрожащий нерв. — Может, поужинаем? — спрашиваю нагло, но мой голос такой сахарный. И мне кажется, что в нем сквозит надежда. Да бред же, нет. — Или к вам на огонек? Что-то у меня депрессия. Вот прямо чую — накатывает. Знаешь, бывает такое, все хорошо вроде бы, а потом «раз» и все катится в бездну. По ощущениям. Знакомо же? — Нет, — он качает головой, и в уголке его губ играет едва заметная улыбка. — Второе предложение обсуждать не будем, а на первое отвечаю: можно. — Поужинать? — Именно. И я счастливо ему улыбаюсь, чувствуя, как по телу разливается предательское тепло. Дура! Сама лезу в петлю. Ресторан шикарен, а как иначе? Но я почти ничего не замечаю вокруг. Все тонет в густом тумане его присутствия. Я сижу напротив него, этого шикарного мужчины, который всего сутки назад познал меня наизусть, а теперь смотрит в меню с видом человека, которому на все плевать. Но это ложь. Я вижу, как напряжена его челюсть, как медленно он переворачивает страницу. Он тоже играет. И мы оба это знаем. Он заказывает для нас обоих, не спрашивая. Его властность, которая так бесила в офисе, здесь, при свечах, заставляет сжиматься низ живота. Это сладкое, запретное чувство полной принадлежности. И это сводит с ума. — Тебе не нравится рыба? — его голос возвращает меня в реальность. — Нет, все прекрасно! Рыба так рыба! — Хорошо. Показалось, что ты сморщилась. — Чего? — выдыхаю со смехом. — Сморщилась? Я? Ты уверен? — Уверен, — улыбается в ответ. Его взгляд тяжелеет, становится пристальным. — Но, впрочем, неважно. И он говорит о работе, о новых проектах, о чем угодно, только не о том, что висит между ними невысказанным вопросом. Или я это все придумала? Но мне так кажется! Я так чувствую! И чувствует, очевидно, он, потому как каждое его слово как кирпичик в стене, которую он спешно возводит. Но его глаза, эти пронзительные, блестящие глаза, снова и снова выдают его. Они задерживаются на моих губах, когда я пью вино; они скользят по линии декольте, вспыхивая темным огнем, когда наши взгляды встречаются — и тут же поспешно отводятся. Эта игра в кошки-мышки, это напряжение между нами — гуще воздуха, слаще вина. Я ловлю каждое из этих мгновений, собираю их, как драгоценности, пытаясь заглушить внутренний голос, что шепчет без устали: «Остановись. Это опасно». Но тело помнит его прикосновения. Помнит ту ночь. И хочет повторения. И я знаю точно, он тоже вспоминает. Каждый раз, когда моя нога под столом случайно касается его, он замирает. Память накрывает его волной: запах моей кожи, смешанный с ароматом дорогого шампанского, шепот в полумраке комнаты, ощущение моего тела под его ладонями — живое, отзывчивое, идеально подходящее ему. Это ведь было идеально. Слишком идеально. — Нереально идеально! — выдыхаю, облизывая губы. — Ника, я тебя закодирую! — мотает он головой, вырывая из моих рук бокал. Но в его глазах нет осуждения. Там — такое же безумие. — Господи! Всего-то третий! — Третий вина, Ника! Не газировки! — Я не пью такую гадость! — морщусь. — Во! Вот именно так и ты и морщилась, когда я заказал для нас рыбу. — Ясно, — промокаю салфеткой губы, чувствуя, как горит лицо. Хватит играть. Пора на решительный штурм, к тому же я опять набралась смелости. — Поедем к тебе? К вам? — На ночлег? — смотрит прямо, без улыбки. Его взгляд становится тяжелым, проникающим внутрь. — Или опять двадцать пять? — Мне двадцать шесть уже. — Парирую, пытаясь шутить, но голос срывается. — Да ты не поняла! — Все я поняла. Хочу секса. Тебя. — Говорю это тихо, почти шепотом, глядя ему прямо в глаза. Стыд сожжен дотла. Осталась только жажда. — И будь что будет? — Именно! Он медленно выдыхает, оттягивая галстук, ослабляя хватку контроля. В его глазах борьба. Долг, правила, разум — против этого безумного, химического притяжения, между нами. — Ой, Ника... - его голос низкий, хриплый от сдерживаемого желания. — Ну пойдем... Только ты потом не жалей. Он бросает на стол деньги, даже не считая, встает. Его рука касается моей спины, чтобы направить к выходу. Это простое прикосновение обжигает сквозь ткань платья. Мы идем по ресторану, и я чувствую на себе взгляды других гостей. Но мне все равно. Весь мир сузился до пространства между ним и мной. До обещания той ночи, которая стирает все — страх, неудачи, грядущие проблемы. Есть только он. Только сейчас. И запретное, сладкое чувство падения.