Порубежье Рогачевского и Бобруйского района.

24 мая 1942 года

Я замолчал, глядя в эти юные, напряженные лица, ждущие моей команды. Где-то внутри шевельнулось гадкое, тяжелое чувство. Конечно же, я не стал им говорить главную, самую паршивую часть правды. Не сказал, что наш подрыв — это всего лишь отвлекающий маневр. Что мы идем шуметь и вызывать огонь на себя. Просто чтобы дать уйти основным силам.

Отряд Белого, насколько я знаю, только на заре своего становления осенью 1941 года пускал под откос поезд. Не пришло еще время так называемых «рельсовых войн». Так что к такому ЧП немцы должны стянуть немало сил. Разведка же полагает, что во всем регионе, в трех районах, соберется не больше полка тыловых войск. Ну и куча говн… полицаев. Так что расчет циничный, но верный. Красный Берег должен быть ослабленным.

Я ещё раз многозначительно обвёл взглядом отряд, задерживаясь на каждом, и с тяжелой мыслью взвесил, чьи жизни я сегодня рискну поставить на кон.

— Но идут далеко не все. Вся толпа нам там ни к чему, — произнёс я, специально понизив голос, чтобы успокоить тех, кто уже успел мысленно попрощаться с жизнью.

От этих коротких слов по рядам ребят будто прошел невидимый сквозняк. Я физически ощутил, как некоторые сразу расслабились. У них вмиг опустились плечи, расслабились лица, будто из них выдернули стержень напряжения. Они явно поняли, что их-то, малолеток, на такое дело точно не возьмут, и мерзнуть ночью под пулеметами у насыпи не придется.

Но Аким, чтоб его, неугомонный паршивец… Он вмиг вспыхнул. Аж на месте подпрыгнул, как ужаленный, будто только и ждал команды, чтобы первым рвануть сквозь чащу.

— Я пойду! Я уже отдохнул, я тихо умею, товарищ командир! Я ж прошлый раз… — затараторил он, грудью ломясь вперёд, словно одной своей отчаянной, мальчишеской верой мог пробить любую мою броню.

Я не сказал ни слова. Просто тяжело качнул головой и смерил его таким долгим, давящим взглядом, что Аким тут же осекся и прикусил язык. Но перегореть не перегорел — глаза у него так и бегали, лихорадочно блестя, а пальцы нервно сжимались и разжимались, будто он готов был хоть сейчас схватить дубину и бежать впереди паровоза, лично его сбивать с рельсов.

Я даже потратил немного времени, чтобы поиграть в гляделки с ним. Так, воспитательный момент.

Потом перевёл взгляд на деда Макара. Старик сидел чуть в стороне на поваленном стволе, хитро прищурившись, и с легкой усмешкой разглядывал нашу молодую поросль. Вид у него был бодрый, по-крестьянски кряжистый, но я-то, присмотревшись, видел, как он едва заметно кривится, когда неловко подается вперед. Недавнее ранение в плечо всё ещё давало о себе знать, дергая болью при каждом резком движении.

— Дед, — негромко обратился я к нему, обрывая повисшую тишину. — Ты как, готов с нами в ночь идти? Что плечо твое? Если не тянешь — руби прямо. Геройствовать тут не перед кем. Мы можем и одного Максимку взять, он парень глазастый, справится.

Макар мигом, по-молодецки вскочил с бревна, будто хотел одним этим рывком доказать, что пули, годы и хвори ему нипочём. Только вот левой рукой повел подозрительно плавно, бережно, чтобы лишний раз не тревожить рану. Широко усмехнулся в густые прокуренные усы и рубанул:

— А чаго гэта вы мяне списываеце, камандзир? Я яшчэ ого-го! Сам глядзи! — он с отчаянной бравадой притопнул тяжелым сапогом по земле. — Дык я ж хоць куды, Сцяпан! Я ж для таго и жыву, кабы па гэтым лесе хадзиць ды немца биць. Усё добра. Не впервой мне па таких дарогах повзаць. Не бойся, не падвяду. Да и гэта ж самае свята — чаго ж у зямлянцы киснуць, кали можна фашысцкия цягники пад адкос спускаць?

От его слов напряжение окончательно лопнуло. Ребята тихо, с облегчением прыснули, заулыбалась Лиза, да я и сам не смог удержать короткой улыбки.

Я помолчал секунду, внимательно глядя в его выцветшие, но живые глаза. За показной бравадой не было страха. Там была лишь упрямая, выкованная десятилетиями тяжелой жизни уверенность человека, который знает этот лес как свои пять пальцев, понимает, что такое война, и готов тянуть эту лямку до конца.

А еще, что старался спрятать этот старик, но я увидел… Он боится за нас. Считает детьми. И по всей видимости у него есть личная трагедия, которую дед скрывает.

— Ладно, — коротко кивнул я. — Тогда собирайся. Со мной идут Лиза, Михась, Максимка и дед Макар. Остальные сидят здесь, из лагеря ни ногой.

Слова повисли в густом воздухе, тяжёлые, холодные и окончательные. Лица невыбранных ребят мгновенно помрачнели. Настроение снова рухнуло. Кто-то покорно опустил голову, разглядывая носки сапог. Кто-то судорожно выдохнул.

Аким дёрнулся было вперёд, порываясь заспорить, но снова наткнулся на мой взгляд и сник. Молча осел на землю, подтянул острые колени к груди и тяжело, исподлобья уставился в одну точку.

Роза тоже обиженно зыркнула на меня из-под насупленных бровей, упрямо скрестила руки на груди и резко отвернулась. Но я успел заметить, как она быстро, воровато мазнула кулачком по щеке — то ли соринку смахивала, то ли злую девичью слезу отчаяния, что ее снова посчитали маленькой.

Мартын лишь крепко сжал челюсти, так что желваки заиграли, но промолчал. Прошлый опыт научил. Знал, что пока не готов: нога всё ещё подло ныла после прошлой вылазки, и он сам себе не простил бы, если бы застопорил отряд на отходе и в этот раз.

Гром, почувствовав повисшую над людьми тяжелую горечь, поднялся с земли, сел прямо передо мной, склонил ушастую голову набок и тихо, вопросительно заскулил. Пес не понимал, почему стая разделяется и почему от пацанов вдруг запахло обидой.

— Нет, дружок, — я присел на корточки и жестко потрепал его по густой, пахнущей псиной холке, глядя в умные, все понимающие глаза. — Ты на хозяйстве. Остаёшься ребят охранять. Ждите нас.

Гром слегка наклонил ушастую голову, словно и впрямь всё понял, и издал тихий, смиренный вздох. Пес у нас был ученый, но взрыв — это огонь, грохот и паника. Собачья психика могла не выдержать: рванется не туда, залает — и выдаст нас с головой. На задании тишина порой важнее автомата. Так что пусть остается на хозяйстве.

— Выступаем через три часа, — бросил я, обводя взглядом притихший отряд. — Собирайтесь. Остальные свободны. Занимайтесь подготовкой. Приду и спрошу, сколько отжимаетесь, как осваиваете арбалеты и пращи, винтовки.

И, не давая им времени на новые уговоры и жалобные взгляды, я круто развернулся и зашагал прочь. Я физически чувствовал, как в спину мне упираются их тяжелые, обиженные взгляды. Каждый из этих пацанов сейчас глотал свою собственную, горькую обиду, но мне оставалось лишь надеяться, что я выбрал тех, кто не сломается под настоящей тяжестью.

Мы с Лизой направились к штабному блиндажу Белого, чтобы выбить добро на пополнение скудных запасов. Но дойти не успели — командир отряда вынырнул из-за сосен нам навстречу, словно специально поджидал на тропе.

— Кого берешь? — спросил он сходу, без лишних предисловий.

Я коротко доложил:

— Идут Лизавета, дед Макар, Михась и Максимка. Пятеро. Думаю, для такой задачи управимся.

Белый задумчиво пожевал нижнюю губу. Взгляд его скользнул поверх моего плеча куда-то в сторону.

— А я, пожалуй, усилю твою группу. Дам еще одного бойца, — он небрежно кивнул туда, где у соседней землянки, привалившись плечом к бревенчатому накату, стоял Тимох Смугляк. Стоял со скрещенными на груди руками и откровенно сверлил нас наглым, хозяйским взглядом.

— Не уверен, что нам нужны люди со стороны, — ровно ответил я, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.

— Нужен, Степан, нужен, — безапелляционно отрезал Белый. — Парень он толковый, бесстрашный боец, да и пулемётчик хороший. Огневая мощь тебе лишней не будет.

Лиза было дернулась, как от удара. Она возмущенно вскинула голову, открыла было рот, чтобы выдать все, что думает об этом «усилении», но я перехватил ее за запястье. Одёрнул. Сам я промолчал, не мигая глядя Белому в глаза.

Тимох… Ну, конечно. Ежу было понятно, что этого хмыря к нам приставляют не ради огневой мощи. Белому и особисту Лебедеву нужны были свои глаза и уши в моем странном отряде. Классический соглядатай, который после операции доложит каждый наш шаг, каждую остановку и каждое сказанное слово.

Белый не отводил глаз. Ждал реакции. Проверял на вшивость.

— Добро, — медленно, процеживая слова, произнёс я. — Пусть идет с нами.

— Вот и лады, — лицо Белого чуть расслабилось, хотя глаза остались колючими. — Тогда дуйте к Сидоровичу под навес. Возьмите пару трофейных автоматов, патронов сколько унесете, гранат. К Марысе загляните, пусть бинтов и йода отсыплет. Ну и к Прохору, харчей на пару дней собрать. Короче, сами всё знаете.

— Добро, спасибо, — коротко кивнул я.

Белый еще раз смерил нас тяжелым взглядом, хлопнул меня по плечу — скорее для проформы, чем по-дружески — и, не оборачиваясь, зашагал к штабу. Мы остались стоять на тропе. Лиза тяжело выдохнула. От еле сдерживаемой ярости у нее раздувались ноздри, а кончики ушей предательски покраснели.

Она оглянулась и с силой вцепилась в мой рукав:

— Ты в своем уме⁈ Тимоха? Да я его лично пристрелю через пару километров пути, у меня рука не дрогнет!

— Уймись, — тихо, но жестко оборвал я, не давая ей распалиться. — Придётся потерпеть. Дорога длинная, может перевоспитаем в пути. А начнет борзеть… лес большой. Ночь темная. Заблудиться в болоте или шальную пулю в спину при отходе словить — дело нехитрое. Задание у нас не учебное. Всякое бывает.

Лиза посмотрела на меня долгим взглядом. В ее глазах злость медленно сменилась холодным, профессиональным пониманием. Она стиснула зубы и едва заметно кивнула — мол, приняла, разберемся по ситуации.

Я перевел взгляд. Белый как раз подошел к Тимохе. Командир наклонился и что-то коротко, вполголоса ему бросил. Тимоха в ответ плотоядно прищурился, криво усмехнулся и послал в нашу сторону надменный, торжествующий взгляд. А после утвердительно кивнул Белому.

Ну-ну. Пусть пока порадуется. Пусть скалит зубы, предвкушая, как будет строить нас в лесу. Он еще просто не понял, куда и с кем он вписался.

— Пошли, — кивнул я Лизе. — Заберём, что нам выделили, и на выход.

Мы быстро разошлись по делам. Я направился к навесу оружейника Сидоровича, Лиза — к Марысе за бинтами и ампулами, а Максимку я отправил к кашевару за пайком на дорогу. Время поджимало. Через час мы снова сошлись на краю лагеря. Рюкзаки уже оттягивали плечи, подсумки привычно тяжелили ремни.

Тимох уже ждал нас. Он стоял у потухшего костра, вальяжно привалившись к стволу дерева, и не скрывал самодовольной, нагловатой усмешки. Смотрел на нас свысока, явно наслаждаясь своим особым положением. Лиза замерла поодаль, с каменным лицом уставившись в лес, будто Тимоха для неё не существовало вовсе.

Михась, опустив на землю тяжелый вещмешок со взрывчаткой, мрачно смерил «новичка» взглядом. Он уже догадался, что он к нам приставлен. Михась поправил лямку и бросил негромко, но так, чтобы каждое слово впечаталось в тишину:

— Ты, Тимох, в лесу-то не отставай. А то споткнешься, затеряешься… и не найдём.

Тимох скривился, сверкнув белыми зубами в недобром оскале:

— За собой следи. Как бы сам в болоте не утоп, идиот.

Михась хищно подался вперёд, сжимая кулаки, но я резко поднял руку, пресекая ссору в зародыше:

— Отставить лай!

Оба мгновенно заткнулись. Тимох демонстративно отвернулся, сплюнув в траву. Я сверлил взглядом его спину.

«Ничего, — холодно подумал я. — Радуйся пока. Лес большой, дерьма в тебе пусть и много, но терпения у меня хватит. Отойдем поглубже — там быстро спесь собьем и уму-разуму научим».

Перед выходом устроили быстрый смотр — проверили, кто с чем идёт. Оружие уже было у каждого своё, привычное, плюс то, что выдал Сидорович. Я передёрнул затвор автомата, проверяя ход. Лиза отточенным жестом протёрла оптику на своей верной трёхлинейке. Михась, помимо смертоносного груза из серых шашек тола, сжимал немецкий МР-40. Максимке достался трофейный карабин «Маузер 98k» — длинноват для него, но парень держал оружие гордо, то и дело похлопывая по туго набитому патронами подсумку.

Дед Макар стоял чуть в стороне. Он опирался двумя руками на ствол своей старой винтовки, которая, казалось, помнила ещё империалистическую войну. На его морщинистом лице играла лёгкая, хитро-спокойная усмешка.

— Ну што, камандзир, — протянул он неторопливо, с привычным мягким говорком. — Вядзи сваих арлянят. Толька, чур, па лесу я старшой буду. Дарогу я паказваю.

— Договорились, дед, — усмехнулся я.

Наконец, я перевёл взгляд на Тимоха. Тот обзавелся знатно: Сидорович расщедрился и выдал ему ручной пулемёт MG-34. Тимох деловито перекидывал через плечо тяжелые запасные ленты, а за поясом у него торчали две немецкие гранаты-«колотушки». Вид этот напыщенный индюк имел крайне грозный.

Я окинул всех внимательным взглядом. Лица подобрались, стали жёстче, приготовились.

— Слушай мою команду, — сказал я. — Задача серьёзная. Никакой самодеятельности. Взрывчатка у Михася — он отвечает за неё головой до самой закладки. Дед Макар ведёт. Лиза — наша основная сила, работает издалека, если что пойдёт не так. Тимох на огневом подавлении. Держимся вместе. Вопросы?

Вопросов не было. В этот момент из-за кустов бесшумно вынырнул боец от Тарасова — невысокий, жилистый мужичок в надвинутой на брови кепке.

— Здарова. Змицер я, — представился он коротко, не тратя времени на расшаркивания. — Давяду да калёс, а там сами. Рушыли?

Пора. Я уже хотел махнуть рукой и отдать приказ выдвигаться, но вдруг почувствовал спиной тяжёлый взгляд. Я обернулся.

Чуть поодаль, у ближайшей землянки, сгрудились наши. Те, кто оставался. Нина, Аким, Роза и Мартын. Они не решались подойти ближе, чтобы не нарушать командирский порядок, просто стояли и смотрели. Нина испуганно прижималась к плечу Мартына и что-то торопливо, беззвучно ему шептала. Мартын грустно улыбнулся и чуть заметно поднял руку в прощальном жесте. Аким стоял прямо, упрямо сжав губы, но в его глазах плескалась такая тоска от того, что его не взяли, что у меня на миг защемило сердце. Вдруг мне резко представилось как мы, уже совсем взрослые, когда от войны останутся только страшные воспоминания, соберёмся где-то семьями, уже со своими детьми, которые никогда не знали войны…

Из-за ног Акима вдруг выскочил Гром. Пёс радостно дёрнулся к нам, готовый бежать следом за своим отрядом. Я строго посмотрел на него, вытянул руку и коротко скомандовал:

— Место!

Гром замер на полушаге. Жалобно заскулил, вильнул хвостом, переминаясь с лапы на лапу, но послушно попятился и прижался тёплым боком к ноге Мартына. Понял, молодец.

Я задержал взгляд на ребятах, коротко, почти незаметно кивнул им. Затем развернулся, поправил ремень автомата и первым шагнул в сырую лесную тень. Отряд беззвучно двинулся следом.

Хмурый Змицер в потёртой, прожженной у костров телогрейке и с винтовкой за спиной — шёл впереди, не оборачиваясь. Вёл он нас так уверенно, бесшумно ступая по мягкому мху, будто знал здесь каждый куст, каждую тропу. Тимох держался сзади. Вперёд он не лез, не огрызался и даже не пытался заводить разговоры — видимо, хмурого проводника из чужого отряда слегка побаивался. А может, просто притих, кожей понимая, что здесь, в глухом лесу, он больше не хозяин положения.

Часа через два непрерывного хода мы вышли к глухому урочищу. Змицер остановился и вскинул сжатый кулак:

«Стоп».

Через минуту мы увидели то, зачем пришли. Старая, видавшая виды крестьянская телега пряталась в густых зарослях ольхи, щедро прикрытая еловым лапником. Спрятали её так грамотно, что пройди мимо в двух шагах и ни за что не заметишь.

— Вот, — Змицер коротко кивнул на груду веток. — Ваша. Даставив, як абяцав. Далей сами.

Он развернулся и, даже не попрощавшись, шагнул обратно в чащу, почти мгновенно и бесшумно растворившись между серыми стволами.

Мы подошли к телеге. Скинули колючие ветки. Я придирчиво осмотрел её: деревянные колёса целы, обода не стёрты, дышло крепкое. Лошадиной упряжи не требовалось — можно было спокойно катить вручную. Дед Макар обошёл телегу кругом, потрогал ось, качнул борт, хмыкнул в усы и одобрительно кивнул: мол, выдержит.

Тимох стоял в стороне, прислонившись к дереву, и хмуро, исподлобья наблюдал за нашими сборами.

— Грузимся, — скомандовал я вполголоса.

Михась с величайшей осторожностью, словно хрусталь, уложил на дно мешок со взрывчаткой. Следом полетели туго набитые сидоры с сухарями, запасные патроны и тяжелые пулемётные ленты Тимоха.

— Так, — я обвёл отряд взглядом. — Потащим по двое. Как устанем — сменяемся. Первыми впрягаемся я и Тимох.

Тимох дёрнулся, словно его пнули. Он отлепился от дерева, возмущенно открыл рот и выпалил:

— Я вам что, мерин ломовой — телегу на горбу тащить⁈

Я шагнул к нему, сокращая дистанцию, посмотрел прямо в бегающие глаза и холодно отчеканил:

— Ты ж у нас пулемётчик. Плечи широкие, сил много. Или только языком в лагере трепать умеешь? Становись к оглобле.

Тимох скривился, желваки на его скулах заходили ходуном, но перечить он не посмел. Подошёл, нехотя взялся за деревянную рукоять. Я встал с другой стороны. Мы поднажали, скрипнуло дерево, и телега нехотя сдвинулась с места, сминая траву.

Дед Макар вышел в авангард. Пройдя пару шагов, он вдруг остановился, поднял руку, призывая к тишине, и негромко бросил через плечо:

— Акуратней, хлопцы. Тут канава пад кустом, окам не вбачыш. А далей — калдобина, кола зляцець можа, тады граху не абярэшся. Я пакажу, дзе абъехаць. Толька циха, без шуму. Лес любиць, кали яго слухаюць…

Он зашагал дальше, ступая мягко, то и дело показывая рукой, куда нам направлять колеса, чтобы не хрустнуть веткой и не увязнуть в грязи.

Мы покатили следом. Я покосился на напарника. Тимох пыхтел, налегая на оглоблю, на лбу у него выступила крупная испарина. Он тяжело дышал и старательно избегал моего взгляда. Куда только делась вся его спесь?

Оставлять этого жука за спиной без присмотра было нельзя. Пусть лучше потеет здесь, на расстоянии вытянутой руки, на виду. Лес быстро выбивает из таких дурь, а усталость развязывает языки. Посмотрим, из какого теста он сделан.