Весной следующего года я случайно встретила Галину Андреевну. Мы с Ромой шли из парка. Он уже сидел в коляске, махал людям своей погремушкой и периодически пытался ее съесть с философским спокойствием ребенка, который еще не знает, что в жизни есть вещи повкуснее силикона. У подъезда соседнего дома стояла она. Все такая же прямая. Стильная. Идеально собранная. Но, как и в прошлые наши встречи, в ней уже не было той железной непоколебимости, которая раньше заставляла меня выпрямлять спину автоматически. Она тоже стала… живее. Сломаннее, наверное. А значит, человечнее.

Я хотела пройти мимо. Честно. Не потому что злилась. Просто не видела смысла вскрывать старое. Но она меня заметила. И остановилась.

— Лера.

Я тоже остановилась. Рома в этот момент радостно заорал на голубя, и пауза получилась не такой тяжелой, как могла бы.

— Здравствуйте, Галина Андреевна.

Она посмотрела на сына. И лицо ее вдруг смягчилось так сильно, что я даже удивилась.

— Это он?

Я кивнула.

— Роман.

Она подошла ближе. Очень осторожно. Как к чему-то, на что не уверена, имеет ли право смотреть долго.

— Какой красивый, — сказала тихо. — На тебя похож.

Я улыбнулась.

— Все говорят — на Макса.

— Значит, у людей плохое зрение, — ответила она с неожиданной теплотой.

И я невольно рассмеялась. Странно. Когда-то эта женщина была для меня частью давления. Частью системы, в которой я задыхалась. А сейчас стояла передо мной просто как мать человека, которого я когда-то любила. Не враг. Не судья. Просто женщина с уставшими глазами.

— Как вы? — спросила я.

Она едва заметно пожала плечами.

— Учусь жить заново. Без некоторых иллюзий.

Вот это было сильно. Очень.

— Матвей писал мне, — сказала она после паузы. — Не просил передавать. Просто… сообщил, что ты счастлива.

Я моргнула.

— Правда?

— Да.

Мы молчали. Потом она вдруг добавила:

— Он давно уже не тот, каким был рядом с тобой. Как будто лучше — и одновременно хуже. Трезвее. Но пустее.

Я не знала, что на это ответить. Потому что прошлое больше не болело так, как раньше. Но слышать о нем все равно было тяжело. Как о человеке, который когда-то умер для тебя, но продолжает ходить по земле.

— Мне жаль, — сказала я наконец.

Галина Андреевна кивнула.

— Мне тоже.

Она посмотрела на Рому еще раз. Потом на меня.

— Ты стала другой.

— Да.

— Лучше.

Я вздохнула.

— Просто живой.

— Это и есть лучше, — сказала она.

И вдруг, неожиданно даже для самой себя, я спросила:

— Вы жалеете, что тогда не влезли раньше? Когда все только начиналось?

В ее глазах мелькнула боль. Настоящая.

— Каждый день.

Она не оправдывалась. Не защищалась. Не говорила, что «это была его жизнь» и «я не имела права вмешиваться». Просто честно ответила. И я впервые за все это время по-настоящему ее простила. Не за Матвея. За молчание. За позднее понимание. За то, что взрослые женщины тоже иногда трусят, когда надо было спасать чужую жизнь от собственного сына.

— Все уже прошло, — сказала я тихо.

Она посмотрела на меня очень внимательно.

— Для тебя — да. И это главное.

На прощание она коснулась пальцами щеки Ромы, потом моей руки.

— Будь счастлива, Лера.

— И вы.

Я пошла дальше. Солнце светило в лицо, Рома что-то сосредоточенно грыз, коляска мягко шуршала по асфальту, и я вдруг поняла: раньше после таких встреч меня бы трясло полдня. А сейчас — нет. Только легкая грусть. И спокойствие. Значит, и правда прошло.

--