Беременность не сделала меня сразу нежной феей с руками на животе и акварельным счастьем в глазах. Наоборот. Первые недели я ходила как человек, которому подсыпали в чай тревогу, тошноту и желание убивать за запах жареного лука. Меня мутило по утрам, потом по вечерам, потом вообще по желанию высших сил. От кофе воротило так, что Макс пил его только на работе и потом еще долго жевал мятную жвачку, прежде чем приблизиться ко мне ближе чем на метр.

— Ты преувеличиваешь, — говорил он, когда я морщилась от его дыхания.

— Ты пахнешь обжаренным адом.

— Это всего лишь арабика.

— Нет. Это химическое оружие.

Он смеялся. А я не смеялась. Потому что меня правда бесило все: яркий свет, шум в метро, тесные джинсы, слишком медленные люди в очереди, слишком веселые люди в очереди, голуби, собственная грудь, которая стала тяжелее и чувствительнее, и Макс, который почему-то умудрялся становиться еще заботливее. Вот его забота раздражала особенно сильно. Не потому что она была неуместной. Потому что я к ней привыкала. Опять. А любое привыкание после прошлого опыта казалось опасной роскошью.

— Я сама могу донести пакет, — сказала я однажды, вырывая у него из рук продукты.

— Верю.

— Тогда почему не даешь?

— Потому что в пакете пять литров воды, а ты уже десять минут стоишь так, будто тебя сейчас стошнит в фикус.

— Это не повод считать меня инвалидом.

Макс молча посмотрел на меня. Потом взял пакет обратно.

— Это повод помочь тебе.

И вот тут я взорвалась. Глупо. Резко. Несправедливо.

— Мне не нужна помощь каждую секунду! — почти крикнула я посреди кухни. — Я не хочу превращаться в женщину, вокруг которой все должны ходить на цыпочках!

Повисла тишина. Макс поставил пакет на пол. Очень медленно.

— Лера.

— Что?

— Ты сейчас злишься на меня не за пакет.

Я стиснула зубы. Господи, как же я ненавидела, когда он так точно видел.

— А за что?

— За то, что тебе снова страшно зависеть.

И все. Опять он просто назвал вещь своим именем. И вся моя злость тут же превратилась в слезы. Буквально за секунду. Вот вам и беременность. Из фурии в рыдающую креветку за два вдоха. Я закрыла лицо ладонями и села прямо на стул.

— Я не хочу быть слабой, — прошептала сквозь слезы.

Макс подошел. Не сразу. Как всегда, оставил мне пространство на достоинство. Потом обнял.

— Ты не слабая.

— Но я опять завишу. От тебя. От врача. От этого тела. От ребенка. От… всего.

— Да.

Я отняла ладони от лица и уставилась на него.

— И ты так спокойно это говоришь?

— Потому что зависеть иногда — нормально. Ненормально, когда этой зависимостью пользуются.

Я молчала. А он гладил меня по волосам, и в этом движении было столько спокойной уверенности, что мне захотелось вцепиться в него сильнее.

— Я не пользуюсь тобой, Лер. И не буду.

Я кивнула, прижимаясь лбом к его животу.

— Я знаю.

Именно это и было самым страшным. Что я знала. Верила. Снова.

Через несколько дней мы пошли на первое УЗИ. Я волновалась так, будто меня ведут не в кабинет, а на приговор. Сердце колотилось в горле, ладони были ледяные. Макс держал меня за руку и делал вид, что совершенно спокоен. Но пальцы у него тоже были холодные, а челюсть сжата так, что заходили желваки.

— Ты боишься? — спросила я, уже сидя в коридоре.

— Нет, — ответил он.

— Врешь.

— Да.

Я улыбнулась.

— Чего именно?

Он посмотрел на меня. Прямо.

— Что с тобой снова сделают больно.

Господи. Вот как после такого не любить? Когда врач развернул монитор и мы услышали быстрое, дробное сердцебиение, я сначала не поняла. Потом поняла. И расплакалась так, что мне пришлось приложить салфетку к губам, чтобы не начать всхлипывать в голос. Макс сидел рядом, сжимая мою руку, и молчал. Но когда я повернулась к нему, увидела, что у него блестят глаза.

— Ты тоже плачешь? — шепнула я.

— Нет.

— Врешь.

— Да.

И мы оба рассмеялись сквозь слезы, как два полных идиота, которым только что подарили целую новую планету.

По дороге домой я все время держала фото УЗИ в руках. Маленькое, серо-черное, почти абстрактное. А для меня — самое важное изображение в мире.

— Ты понимаешь, — шептала я, — у нас будет ребенок.

— Да.

— Настоящий.

— Надеюсь, — серьезно ответил Макс. — Фантомного было бы сложнее растить.

Я стукнула его по плечу.

— Ненормальный.

— Это генетически. Ребенок, кстати, уже обречен.

Я засмеялась. И в этом смехе было столько жизни, что мне самой хотелось обнять весь мир. А потом, уже вечером, когда я стояла в ванной и рассматривала свое отражение — пока еще почти не изменившееся, только более мягкое, более полное в груди и лице, — вдруг подумала: я больше не боюсь будущего. Не потому что все будет идеально. А потому что теперь иду к нему не одна.

--